К двенадцатому доспеху наши действия дошли до полного автоматизма, и только мне не хватало силы накопителей, чтобы сделать их больше в финальном смысле этого слова. Ещё пару дней работы, зарядки накопителей, и будут готовы все. После этого их свяжут, и уже окончательно они будут готовы. И, как обычно, первый полностью готовый доспех мы решили примерить на Дубе и заодно показательно устроить смотр.

Он вышел на поляну утром, довольный и гордый собой, встал перед строем, красуясь, подергивая плечами. Я видел, как замерли все, кто были внизу. Все смотрели на него, и все ему завидовали.

Пластины из железного дерева, темные, с небольшим заметным рыжеватым отливом, лежали на его плечах и груди плотно, как чешуя на рыбе. А ремни из ящеричной шкуры стягивали конструкцию так, что ничего не болталось и не звякало.

Дуб поднял руки, присел, крутанулся, ударил воздух кулаком. В общем, показал несколько физических упражнений, постоял в стойке и довольно кивнул. Ему нравилось.

— Легкий, — сказал он с таким удивлением, будто ожидал, что я навешу на него полдерева. — Гораздо легче, чем был раньше.

— Ну да, руна облегчения, — пояснил я. — Реальный вес примерно в три раза меньше того, что ты держал в прошлый раз, а вот прочность гораздо лучше. Что, проверим, рискнем?

Рен, не дожидаясь отдельной команды, шагнул вперед с копьем и затем ударил Дуба. Удар был честный, без этера, с хорошим замахом и в полную силу. Наконечник ткнулся в нагрудник не ожидавшего такого парня, и отскочил вместе с парнем, на доспехе не было и царапины.

— Ты чего творишь? — воскликнул тот.

— Так мастер же сказал, что надо проверить! — ответил на возмущения Рен и посмотрел на меня.

— Давай еще раз, — попросил я, — только теперь с этером.

Рим, согласно кивнул, копье вспыхнуло знакомым голубоватым свечением. Удар пришелся в ту же точку, и на этот раз Дуб отступил уже сам на полшага, но пластина все равно выдержала. Царапина стала глубже, однако сквозного повреждения не было. Рунный контур на соседних чешуйках мигнул, перераспределяя нагрузку.

— Как видите, Рен бил в полную силу, — сказал я, обращаюсь ко всем. — Удар приходился на одну пластину, а гасится всеми. И чем больше площадь покрытия, тем сложнее пробить. А в строю, когда резонанс усиливает каждый удар, ваши копия будут бить сильнее, чем сейчас, конечно же, пробить такой доспех будет проще. Зато таких доспехов не будет ни у кого из ваших врагов.

Люди Клыка, что остались без клейма, теперь смотрели на Дуба так, как будто он превратился в кого-то другого, и я их прекрасно понимал. Разница бездоспешного парня и того, что стало после, была настолько наглядной, что слова тут были лишними. И к вечеру того же дня ко мне пришли еще трое.

Молча встали у входа в мастерскую и ждали, когда я освобожусь. Я вышел, посмотрел на них, и старший из них, мужик лет тридцати, протянул мне кусок коры, где тем же корявым почерком было написано то же слово от Клыка и тот же знак внизу.

— А еще Клык передает, что ты жулик, — добавил мужик, — и что он это запомнит.

— Передай Клыку, что я польщен, — ответил я.

Татуировку всем набил за один вечер. Оставшиеся продержались всего лишь два дня. После того, как на очередной тренировке строй из двадцать одного бойца снёс просто здоровенное железное дерево, которое в обхвате могли обхватить два человека, последние шестеро пришли уже без коры и без разрешения. Пришли и просто встали в очередь.

— А Клык? — спросил я первого.

— Клык сказал, что, если мы ещё раз побежим к нему за разрешением, он нам ноги переломает, потому что ему надоело писать одно и то же слово.

— Справедливо.

Теперь нас стало двадцать семь.

И теперь вечерами у костра стало тесно. Толпа бойцов, да Горбун, который присоединился к нам, Кеш, несколько женщин из Нижней и Верхней, которые приносили еду и оставались послушать. Да Бабай, который занимал места за троих и при этом считал, что ему мало.

Разговоры шли сами собой, без моего участия, и это было хорошо, потому что люди здесь практически были друг другу родственниками, и они не делились на своих и чужих, заодно и откинули какие-то древние недоразумения, заставившие их когда-то большой род разбиться на более мелкие.

Кто-то рассказывал историю про алхимика из Осколка, который много лет варил зелье, способное растворить Штормовую Крышку, а закончилось всё тем, что котёл проплавился, и алхимика вместе со всем зданием сварило заживо, и ничего он сделать не успел.

Горбун, который обычно молчал, неожиданно тоже разговорился. Он рассказал, как его дед спустился в нижний ярус руин один, потому что поспорил с кем-то на ядро рогача, а вернулся через неделю с куском металла, который светился мягким зелёным светом. Три дня кусок лежал на полке и светился, а потом за одну ночь превратился в горсть ржавой пыли. Дед собрал пыль в мешок и хранил до самой смерти, утверждая, что она приносит удачу.

В доказательство Горбун даже показал мне этот мешочек, а я проверил его щупом. К сожалению, ничего интересно не обнаружил, там не было ни следа этера, и ни намёка на рунную структуру, просто ржавчина, но история была показательной. Руины жили своей жизнью, и то, что оттуда выносили, не всегда оставалось тем, чем казалось.

Даже Дуб, которого я считал молчуном, оказался на удивление хорошим рассказчиком. Его байка про червяка, проглотившего целую платформу вместе с тремя охотниками, а потом выплюнувшего одного живого, потому что он был настолько жилистым, что застрял у твари в глотке, вызвала такой хохот, что даже Бабай проснулся и обиженно фыркнул.

Но именно после этой байки я задал вопрос, который нужно было задать гораздо раньше.

— Горбун, скажи мне, про червей, как часто они приходят?

— Правильный вопрос задаешь, мастер. Опасно сейчас, конечно. Раньше мы пилили тихо, по две-три доски в день, но всегда в разное время. И черви не приходили к нам много лет. Они, видимо, привыкли. Мы их не трогали, они нас не трогали. А вот сейчас всё сложно. Сейчас пилы работают без остановки, и плюс ты со своими людьми тренируешься каждое утро, и твои копья бьют так, что даже земля дрожит. Сложно всё. Зря червей вспомнили. Могут и прийти, среагировать.

— А вообще их давно не видели в нашей стороне. Лет, наверное, пятьдесят, не меньше, — ответил Рен.

На следующее утро я на всякий случай выставил дополнительные дозоры и, кроме того, вырезал из костей двадцать четыре колышка длиной в ладонь. На каждый нанес несколько простейших рунных связок, которые реагируют на вибрацию, и вбил по всему периметру лагеря и деревни. Связка, конечно, была примитивная, если почва начнет дрожать определенным образом, колышек подаст мне сигнал, по сути, одноразовая сигнализация. Зато она была надежная и не требующая подпитки. Рен наблюдал за тем, как я вбиваю последний колышек, молчала, а потом все-таки спросил.

— Ты думаешь, они могут прийти?

— Я думаю, лучше быть готовым и живым, чем быть неготовым и мертвым.

— Это такая мудрость, от толмача Белого Духа?

— Это любая мудрость, которая сделает мою жизнь дольше.

Следующую неделю, когда шла подготовка и тренировка полноценного отряда, слова про Червей как-то забылись. Я, убежденный в надежности своей сигнализации, особо не парился этим вопросом, и поэтому, когда Бабай неожиданно привлек меня своим ворчанием, подавая сигнал, я понял, что что-то пошло не так.

Плохо-земля-плохо-большой.

Три колышка на юго-восточный период три треснули одновременно. Я услышал даже отсюда сверху три щелчка, один за другим.

— Подъем!

Мой голос прорезал ночную тишину. Я вложил в него столько этера, сколько мог, чтобы звук дошел до каждой платформы, до каждого спящего.

— Все внимание! Оружие в руки! Строй на нижней поляне живо!

Лагерь ожил мгновенно. Охотники, привыкшие к ночным тревогам в джунглях, не тратили время на вопросы. Я слышал, как стучат ноги по мосткам, от собирающихся спешно людей. Рен выскочил первым, уже в доспехе, и когда только успел в него влезть? С копьем в одной руке и щитом в другой.