Бабай тем временем обнюхивал каждый предмет с видом ревизора, так как Кэш прежде всего совал их под нос ему, и только потом уже показывал мне, не давая при этом в руки.

— Белый Дух одобряет? Белый Дух одобряет! Видишь, толмач, видишь? Белый Дух знает качество, Белый Дух чует правду, да-да-да!

— Корвин, — сказал я в третий раз, уже настойчиво. — И он не дух. Он байшоу.

— Да хоть улитка! — отмахнулся торгаш. — Белый дух пришел, значит может обзываться как хочет.

Он снова поклонился Бабаю, на этот раз глубже, и байшоу, ехидна такая, принял поклон с таким царственным достоинством, что я чуть не подавился. Зараза лохматая, он же всё прекрасно понимает.

— Ладно, — сказал я, решив перехватить инициативу, пока Кеш не начал строить Бабаю алтарь. — Товар я вижу. Чем платить?

Кеш мгновенно переключился на меня и глаза из благоговейных стали цепкими, как у настоящего торгаша. Он окинул меня оценивающим взглядом, видимо оценивая мою платёжеспособность.

— Чем платить, чем платить… Кеш принимает всё, да-да-да! Ядра, кости, шкуры, металл, если есть, а металл тут на вес жизни, да-да-да, металл тут дороже всего, потому что откуда ему тут взяться, только из Нижнего Мира, из руин, а в руины не каждый полезет, нет-нет-нет…

Я достал одну серебряную монету и показал Кешу. Он протянул руку, замер, посмотрел на меня, словно спрашивая разрешения, и когда я кивнул, взял монетку двумя пальцами, поднёс к глазам, попробовал на зуб и издал звук, который я могу описать только как стон.

— Серебро! Серебришечко! Серебришечко! О, толмач, знает, как купить доверие почтенного Кеша, дал монету, да-да-да! Откуда у тебя серебришечко? Тебя чего сюда со всем своим сбросили, так что ли?

— Сам упал. — ответил я пожимая плечами. — А монета трофей, да.

— О, толмача Белый дух призвал! А я же говорил, говорил, да-да-да. — истолковал это совсем по-своему Кеш и переубеждать я его не стал. — пять монет, и… Кеш отдаст тебе… ну, почти всё, что у Кеша есть, а у Кеша всё есть, всё ты видел, да-да-да.

Я отсчитал четыре монеты и молча протянул ему, добавляя к пятой. Каждую он пробовал на зуб, разглядывал со всех сторон и чуть ли не облизывал, всё же я не до конца, видимо, понимаю ценность серебра здесь, и скорее всего прогадал. Впрочем плевать, в джунглях серебро само по себе ничего не стоит, и лучше я немного прибарахлюсь, пусть и по завышенной цене, чем буду сиднем сидеть на серебре, как та собака на сене.

Выбрал вяленое мясо, весь запас, который у него был, шесть свёртков. Моток корневой жилы, потому что верёвка в джунглях никогда не бывает лишней. Мазь от гнили, тоже взял один горшочек. Кусок ткани, так как моя одежда после двух недель в лесу представляла собой жалкое зрелище. Ну и связку корней для напитка бодрости, потому что нормального чая я не пил с момента прибытия, и от одной мысли о горячем напитке рот наполнился слюной.

Кеш складывал мои покупки, приговаривая «да-да-да» через каждые три слова, и попутно продолжал говорить, не останавливаясь ни на секунду, и из этого потока слов я вылавливал информацию, как рыбу из мутной воды.

— Кеш, — прервал я его на середине рассказа о том, как он однажды продал корневикам из Нижней Развилки партию ножей, а потом к ним заглянул Червь и все ножи сожрал вместе со складом, а он был не при делах и теперь жалел, что столько добра пропало. — Расскажи мне про это место. Про Яму. Я совершенно не понимаю, как я тут оказался и что тут происходит и только не говори мне про Белого Духа, я сейчас серьезно.

— Значит так, Корвин-толмач. Слушай, потому что Кеш два раза не повторяет, ну, повторяет, но не такие вещи, да-да-да. Место, где мы с тобой сидим, называется Яма. Настоящее имя, как говорят местные, это Поющая Бездна, так его звали до Слезы, но это имя давно никто не помнит, кроме Старухи на Шпиле и может ещё пары чудаков из Глубинщиков. Для всех остальных это Яма, и всё.

Он сел на корточки, достал из-за пояса палочку, обугленную на конце, и начал рисовать на коре, быстрыми, уверенными штрихами.

— Вот, смотри. Яма — это дыра в земле, огромная, как… ну, как если бы кто-то взял кулак размером с гору и ударил по земле, да-да-да. Круглая, стены — вот тут, — он нарисовал кривой круг, — гладкие, высокие, несколько тысяч шагов пройти вверх, из оплавленного камня, не залезешь и не пролетишь. Ну а наверху лежит Штормовая Крышка, вихрь из дикого этера, который крутится постоянно, день и ночь, год за годом. Кто послабее ступени Ядра, крышку не пробьёт, там размажет, всех размажет, да-да-да.

Ступень Ядра, это многое объясняло. Как и то, что Горновые уходили этим порталом, и может быть до достижения этой ступени они и не знали о назначении третьей комнаты в тайнике, но вот после явно догадывались. Я мысленно прикинул расстояние до этого уровня от своей текущей позиции и чуть не застонал. Это было далеко, но возможно, полгода минимум, так как что такое практик каналов я вообще не знаю, как и то, насколько там задержусь. Оставаться как Кеш тут жить на долгие года я не собирался, мне не нравилось в джунглях. У меня между прочим дела есть, Сферу там спасти, Алекса и всё такое прочее, да-да-да.

Тьфу… Я мысленно сплюнул, привязалась же дурацкая присказка.

— Внутри Ямы мокрый лес, — продолжал Кеш, рисуя волнистые линии внутри круга. — Скорбный Лес, так его зовут, хотя Кеш не понимает, что в нём скорбного, лес как лес, только большой и злой, да-да-да. Вырос после Слезы, за три тысячи лет, на костях старого города. Город назывался… — он наморщил лоб, — … ну, Кеш забыл, как он назывался, длинное слово, красивое, Старуха знает, но Старуха никому не говорит, потому что Старуха вообще мало кому что говорит, да-да-да.

— Слеза? — переспросил я.

— Слеза Ока, — Кеш ткнул палочкой вверх, туда, где за пологом леса и Штормовой Крышкой висело Красное Око. — Кусок, который оторвался от Большого Глаза и упал сюда. Бум! — он хлопнул ладонями так, что Бабай дёрнул ухом. — Город в кашу превратило, людишков вообще в пыль, а что осталось, то пропиталось страшным этером до последнего камня. Вот и вырос лес, и звери в нём такие, что снаружи таких нет, и этера столько, что обычного человека разорвёт за пару дней, если он не подготовлен, да-да-да.

— А ты? — спросил я. — Ты же тут живёшь, как ты выжил?

— А я и не выжил. — ответил, заржав как конь торговец. — Убили меня.

— Чего?

— Мертвые тут все, живых то нету, и ты помер, призвал тебя Белый Дух, вот и топорщищся теперь рядом с ним, а чего хвалебная работёнка, толмачом да при духе быть.

— Понятно. — что ничего не понятно, я говорить не стал. — А местные?

— А корневики, так они тут с самого начала с тех пор, как Слеза упала. Потомки тех, кто выжил, да-да-да. И они нашли способ. Горький Корень, — он произнёс это с особым ударением, как название, которое заслуживает уважения. — Лиана, которая растёт на старых стенах, на руинах, там, где этер самый густой. Корневики едят её с молоком матери, можно сказать. И она делает вот что, — он постучал себя по груди, — каналы не расширяет, нет-нет-нет. Наоборот, делает такими, что этер через них почти не проходит.

Я вспомнил лианы, которые жрал Бабай, лианы с вросшими рунами укрепления. Горький Корень, скорее всего это одно и тоже.

— Подожди, — сказал я медленно. — Если каналы сжаты и этер не проходит, то как они культивируют? Как они становятся сильнее?

— А они не культивируют, Корвин-толмач. Не так, как снаружи. Они не качают этер через каналы, они качают тело, да-да-да. Мышцы, кости, кожу — всё это они тренируют до предела, а Горький Корень помогает им в этом. Корневик на третьем шаге закалки бьёт как практик пятого шага снаружи, потому что его тело другое, да-да-да. Оно выросло в этере, оно им пропитано с рождения, но не использует его как оружие, а носит в себе как… как броню, да-да-да. Они не выбрасывают этер наружу, они держат его внутри, я сам не поверил, пока не получил по морде первый раз тут, да-да-да.

Это было неожиданно. Совершенно другой подход к культивации, рождённый не из теории и традиции, а из необходимости выживания. Не расширять каналы, а сжимать их. Не пропускать этер через себя, а запирать его внутри тканей. Грубо, примитивно с точки зрения классической системы, но в условиях Ямы, где сырой этер убивал неподготовленных за дни, это было гениально. И это уже третий вид прокачки, который я видел, если вспоминать камлающих шаманов.