— Остановитесь, Шанриз, умоляю! — со смешком воскликнул он. — Пощадите!
— Сильный должен быть снисходителен к слабому, — с иронией произнесла я. — А потому я пощажу вас сегодня.
— Премного благодарен, — склонился в шутливом поклоне его милость.
Я улыбнулась в ответ. А потому мне подумалось — случайно ли государь указал Дренгу на книгу? Однако тут же рассердилась на себя. Это была лишняя мысль, в которую не стоило углубляться, и я выкинула ее из головы. Да и скорей всего это было просто замечанием, вот и всё.
— А что же герцогиня?
Герцогиня мне была неинтересна, но хотелось сменить тему, и Гард охотно ответил:
— Выздоровела и вновь полна боевого задора.
О моем подобии я не спрашивала вовсе, а Фьер и не думал рассказывать. Он вернулся к забавным историям из жизни Двора. После нас позвали в столовую, где к нам присоединились Амберли и Элдер. Он часто бывал у нас — давал сестрице уроки живописи, и от Амбер теперь только и было слышно о его сиятельстве. Да и ему общество моей родственницы, кажется, пришлось по душе. Моя матушка, наконец, смирилась, что ее мечтам о двойной свадьбе с братьями Гендриками не суждено сбыться, и потому радовалась, что хотя бы одной из нас ее кандидат пришелся по душе. Оставалось лишь дождаться, когда Элдер сделает важный шаг, и я надеялась, что он его сделает. Это было бы чудесно…
Что до моего нового портрета, то он был написан быстро, и потому я имела небезосновательные подозрения, что работать над ним граф начал сразу после покупки первого. Как бы там ни было, но картина обустроилась в нашем доме, а я, увидев свое изображение, пришла в полнейший восторг. Но на изъявлении благодарности наше общение с Элдером и закончила, чтобы не отвлекать его от ученицы и, хотелось верить, в скором времени — невесты.
А с уходом своего гостя я закрылась в своей комнате и принялась изучать подарок Дренга, украденный сиятельным проходимцем из библиотеки. И чем больше я вникала в суть, тем меньше мне хотелось расставаться с книгой. Написана она оказалась на удивление легко и понятно. Я оправдывала себя тем, что это дар, и отказаться от него было бы невежливо. После отчаянно ругала, разумеется, опять себя. Уговаривала, что это недостойный поступок, и уж лучше поискать и купить свой собственный экземпляр, но с каждым разом, открывая книгу, я с ужасом понимала, что не готова с ней расстаться. Уж больно рассуждения были близки мне и созвучны. В конце концов, я решила, что надо сначала дочитать, а там уже можно и думать о возвращении трудов великого мыслителя прошлых веков Тенка Висммана.
Читала я не торопясь, раздумывая о написанном, могла даже поспорить с уважаемым господином Висманном, или же пожелать броситься ему на шею и вознести восторженную хвалу. Потому продвигалась медленно, и сегодня я только подбиралась ко второй трети книги.
И вот сидя у камина и слушая дождь, я получала несказанное удовольствие от своего времяпровождения, а еще надеялась, что мы сумеем избежать явления нежданных гостей, однако…
— Доброго дня, дитя мое.
Обернувшись к двери, я искренне улыбнулась и, отложив книгу, поспешила навстречу его сиятельству.
— Дядюшка, как же я рада вас видеть, — сказала я.
Он поцеловал меня в лоб и, не дожидаясь приглашения, прошел к моему креслу. Усевшись, граф Доло на мгновение прикрыл глаза рукой, после взял мою чашку, допил полуостывший напиток, чем вызвал мое ошеломление, и посмотрел на меня.
— Это конец, дитя, — произнес дядюшка. — Меня отправили в отставку.
Я непонимающе тряхнула головой, после приблизилась к его сиятельству, присела перед ним на корточки и заглянула в глаза:
— Что вы сказали? — тихо спросила я.
— С этого дня во дворце нет рода Доло.
Граф устремил взор в жаркую сердцевину пламени. Я осталась сидеть у его ног, затаив дыхание, и ждала, что он скажет дальше. Оторопь, охватившая меня в первое мгновение, постепенно перерастало в негодование, но пока я сдерживалась. Опыт показал, что я зачастую делаю поспешные выводы, не зная всей картины. Тем временем его сиятельство, просидев так с минуту, ожесточенно растер лицо ладонями и посмотрел на меня.
— Это не было изгнанием, Шанни. Мне объявили, что мои заслуги перед Камератом бесценны, и что никто не сумеет в полной мере заменить меня, однако возраст мой уже перешагнул тот порог, когда его можно смело назвать почтенным, а потому более утруждать меня не смеют. Вот так это выглядело. В награду за долгую и верную службу я получил орден Вседержителей, один из почетнейших орденов нашего королевства, а также поместье в Стренхеттдоле и право на ношении цепи советника Его Величества без возможности посещать совет и говорить там. Еще одна из почетнейших наград, что говорит о моем, — дядюшка криво усмехнулся, — выдающемся уме. Вроде бы и не придраться, но… На мое место пришел брат новой фаворитки, а значит, ставленник герцогини Аританской. Она набрала вес и силу слишком быстро.
— Простите меня, — я отвела взор.
Дядюшка взял меня за руки, и, вновь посмотрев на него, я увидела немного грустную улыбку.
— Мне не в чем вас винить, дорогая, разве что пенять Богам на ваш пол. Насколько бы всё было проще, если бы вы были мужчиной. Я бы сейчас выдохнул с облегчением и ушел, зная, что оставляю честь и достояние нашего рода в надежных руках. Однако вы женщина. Можно войти в королевскую опочивальню и пытаться удержаться там, как можно дольше, но страсть монарха, как и сам наш монарх слишком непредсказуема. Нет, Шанни, я не сержусь на вас и не считаю в чем-либо виновной. И все-таки я думаю, вот что. — Едва отведя взгляд, я опять посмотрела на него, в этот раз внимательно и серьезно, понимая, что его сиятельство хочет сказать что-то важное. Он кивнул с улыбкой: — Как же хорошо вы чувствуете момент, Шанриз, — сказал граф и перешел к делу: — Мне видятся два варианта столь щедрой награды. Первый, наиболее благоприятный для нас, — это вы, дитя. Верней будет сказать — его чувства к вам. В пользу моего вывода говорит набор наград, которые мне всучили, чтобы подсластить пилюлю. А раз так, то в нем нет ожесточения против вас, однако есть горечь и воспоминания. А это означает, что для рода еще не всё потеряно, и меня убрали, как напоминание о вас и днях, когда Его Величество был счастлив…
— Дядюшка, — прервала я главу рода, — мне кажется, вы заблуждаетесь. Вы ведь и вправду положили свою жизнь на алтарь служения Стренхеттам. Срок…
Он пожал мне пальцы, останавливая, и отрицательно покачал головой.
— Нет, Шанни, ошибаетесь вы, но ошибаетесь по своей наивности и незнанию. Я не занимал той должности, которая дает право на все эти награды. Ни одна из них мне не полагается. Я не советник, не полководец, не дипломат и не министр. Я всего лишь секретарь Тайного кабинета, однако получил поместье в королевских угодьях, орден, который дают лишь за особые и выдающиеся заслуги, а еще звание советника. Никаких особых заслуг, кроме верной службы, за мной нет. И потому я делаю первый вывод: меня удалили, чтобы избавиться от живого напоминания о девушке, причинившей боль Его Величеству. А герцогине просто повезло, и ее кандидат пришелся ко времени.
— Вы сказал — два варианта, — напомнила я.
— Да, — кивнул его сиятельство. — Второй вариант наихудший. Так с нами распрощались навсегда. А награды, как символ того, что род Доло достиг своего предела, и король больше в нас не нуждается. В этом случае мы в опале до конца правления Ивера Стренхетта, и чего-то вновь добиться сможем только при следующем монархе. Беда лишь в том, дорогая моя, первый вариант или второй, но данность такова — потерять место при Дворе легко, а вернуться может быть весьма сложно. Никто из наших родственников не может похвастаться особыми талантами на любой из государственных служб, да и рвения в них нет, чтобы достичь большего. А потому надежда только на следующие поколения, которые смогут повторить деяния наших славных предков, если представится такая возможность.
Он замолчал, а я задумалась о последствиях. Граф Доло удален, и причиной могут быть, как интриги его противников, в числе которых теперь ее светлость, так и мой отказ королю в его желаниях. Впрочем, причина не столько важна, как то, что будет после отставки. То, что дядюшку одарили, играет нам на руку. Это не открытая опала, когда «друзья» начинают избегать всякого общения. А значит, двери домов перед нами не закроются. Однако прежнее положение в обществе будет потеряно. Исчезнут некоторые полезные связи, пойдут сплетни — это плохо, но пережить можно.