— К Хрущову доставим, а уж он и порешает.
— Давайте договоримся — вы меня не видели, я вас знать — не знаю. Разойдёмся, как в море-окияне корабли, — предложил Хрипунов.
— Не пойдёт. Нам без тебя возвращаться не след. Шёл бы ты, Фёдор, с нами, подобру-поздорову, а не то…
— Что? — Хрипунов угрожающе повёл мускулами, и голос Турицына сразу убавил в твёрдости.
— Не дури, Федя. Тебе же лучше будет.
Глаза Хрипунова налились злобой, он с силой оттолкнул от себя копииста:
— Брысь отсель!
Турицын, не устояв на ногах, повалился задом прямо в грязь. Помощник архитектора опасливо отскочил в сторону (а ну как подвернётся под горячую руку!). Рабочие, побросав кирки и лопаты, исподлобья наблюдали, не вмешиваясь.
Хрипунов развернулся и размашисто пошагал по улице, даже не оглянувшись. Турицын беспомощно поводил глазами по сторонам, убедился, что подмоги ждать неоткуда и, кряхтя, встал. Вид у него был как у побитой собаки.
Иван, которому надоело оставаться безучастным, решительно двинулся за Хрипуновым.
— Постой, Ваня! — крикнул Турицын. — Он же скаженный! Зашибёт — не заметит.
— Меня заметит, — весело отозвался Иван.
Он ускорил шаг и оказался перед Хрипуновым.
— Фёдор, побойся Бога!
— Уйди, тля! — двинул всем телом беглый канцелярист, и Елисеев кубарем полетел на землю, однако резво вскочил и снова оказался перед Хрипуновым.
— Христом заклинаю, пошли с нами, Фёдор. Самому легче будет.
— Вот приставучий!
Могучий кулак Хрипунова поднялся в воздух, но Иван не дрогнул и упрямо стоял, разглядывая беглеца снизу вверх.
— Всё… Сам напросился! — Фёдор ударил.
Бил вполсилы, чтоб не лишить упрямца жизни. Было видно, что тот — недоросль, в сущности, дитё неразумное. Но уж коли родители не научили, пусть жизнь поучит, пусть даже в лице Хрипунова.
И тут дитё его удивило. Упрямый копиист чуть вильнул в сторону. Буквально всего ничего, но этого хватило, чтобы он уклонился от удара.
Кулак просвистел в опасной близости от Ивана, но всё равно — мимо.
— Блоха! — восхитился Хрипунов. — Вёрткий!
Он снова ударил. На этот раз в полную силу, старательно метя в лицо. Однако копиист снова увернулся.
— Устанешь, дядечка, — засмеялся Иван.
Хрипунов разозлился не на шутку, как не злился давно. Дважды он бил, и всё впустую. Фёдор же привык всё делать с одного раза. В битвах стенка на стенку он играл роль тарана, проламывающего оборону другой стороны. Какого бы бойца против него не ставили, Хрипунов всегда лишал того чувств, действуя нагло, нахрапом, без особой жалости. А тут какой-то мелкий, хоть и прыткий. Настоящая блоха… И эта блоха до сих пор на ногах, скачет, издевается. Поймать её и раздавить!
Лицо Хрипунова приобрело багрово-свекольный вид. Давненько над ним не насмехались. Прежде те, кто пробовал поступить с ним столь опрометчиво, быстро теряли добрую половину зубов. Порой кулак Фёдора ещё и крушил рёбра, если обидчики урока не понимали и вели себя неподобающим образом.
— Погодь, малый, — ласково попросил он.
У других от такой «ласки» кровь стыла в жилах.
Вертлявый молодчик был не из пугливых.
— Да ты передохни, дядечка, а я так уж и быть, постою, — снова нагло повёл себя копиист.
И откуда в столь тщедушном теле такой дух! Хрипунов слегка зауважал юного наглеца. Не повезло парнишке со сложением, иначе был бы достойным поединщиком, с которым схватиться не зазорно.
— Может, лавку принесть? А то совсем запыхамшись стоите. Что скажете, дядечка, сбегать?
— Ах, мелюзга проклятущая! Погоди…
Хрипунов, будучи матёрым бойцом, пошёл на хитрость — сделал вид, будто бьёт правой рукой, противник повёлся на «финт», дёрнулся, теряя из виду дальнейшие действия беглого канцеляриста. Торжествующий Фёдор, думая, что всё, что поймал неопытного юнца, врезал левой рукой, рассчитывая приложить, как следует — по темечку. Дюжим, не в пример этому наглецу, мужикам подобного удара хватало, чтобы с копыт долой.
И тут Хрипунова ждал негаданный сюрприз. Беглец так и не понял, почему его тело провалилось вниз, что за странная сила поволокла вперёд, потом крутанула и бросила оземь. Крепкая голова беглеца пришла в соприкосновение с кучей булыжников, приготовленных для мощения дороги. Искры посыпались из глаз Фёдора, и сразу же белый свет померк в его очах.
Донельзя растерянный Турицын подошёл к широко раскинувшемуся телу беглого канцеляриста. Странно посмотрев на спокойно стоявшего подле Ивана, спросил дрожащим голосом:
— Ты что — Фёдора совсем живота лишил?
По отчаянному виду было видно: Василий перепуган не на шутку, причём не ясно, от чего больше — того, что Хрипунов мог испустить дух, или того, что недавний знакомец вдруг открылся с новой неожиданной стороны.
— Очухается твой Фёдор, — строго молвил Елисеев.
Глава 5
Фельдшер, прибывший на машине «Скорой помощи», обескураженно развёл руками:
— Ничего не понимаю. Он что, спит?
— Со стороны это выглядит именно так, — мрачно кивнул профессор Орлов. — Но боюсь, что всё значительно серьёзней.
— Летаргический сон? — усмехнулся фельдшер.
— Вроде того, — задумчиво протянул Орлов.
Так и не пришедшего в сознание пациента увезли в одну из крупнейших клиник, специализирующихся на проблемах головного мозга.
С куртага семья князя Малышевского вернулась во втором часу ночи. Наскоро поужинав (закуски на куртаге подавали умеренные, только-только, чтобы у гостей брюхо не сводило), легли почивать: князь с супругой дражайшей в спальне, обе засидевшиеся в невестах дочери в своих светёлках.
На улице забрехал цепной пёс. Кто-то настойчиво заколотил в калитку и принялся кричать:
— Немедленно откройте!
По дому забегала-заохала проснувшаяся прислуга: дворовые девки, горничные, бабки-приживалки (княгиня питала к ним почти болезненную страсть — привечала сразу четырёх старушек — божьих одуванчиков).
Князь, взяв в руки заряженный охотничий штуцер, пошёл к калитке. За его спиной прятался лакей Прошка, державший в руках горящий подсвечник — других мужчин этой ночью в доме не было.
Жена и дочки пугливо поглядывали из окон.
— Кого нелёгкая принесла? — рассерженно рявкнул князь.
— Открывайте! Государево слово и дело.
Прошка охнул. Чем же его благодетель мог прогневать Тайную канцелярию?! Грехи за душой у князя водились (о многих лакей знал не понаслышке), но чтобы «Слово и дело»… Ужас какой!
Малышевский, провозившись с затвором, открыл. В подворье ворвалось трое: два солдата со шпагами наголо и статский чин в чёрном плаще, треуголке и в машкерадной маске на лице. Видимо секретные причины заставляли его скрывать свою наружность.
Князь глядел на нежданных гостей во все глаза, но ни единым признаком не выдал своего волнения.
— Кто будете и по какому поводу?
Статский подал ему свиток, чинно промолвил:
— Извольте прочесть. Тут всё изложено.
Малышевский развернул бумагу, близоруко сощурился:
— Прошка, посвети. Быстрее, стервец!
Лакей подошёл ближе, приподнял подсвечник и, стоя в такой позе, пытался заглянуть за спину хозяину.
По мере чтения князь мрачнел сильнее и сильнее. Закончив, вернул бумагу статскому, обиженно прошлёпал губами:
— Обыск?! У меня обыск?!
— Точно так, — откозырял человек в маске и убрал свиток за пазуху. — Приказано приступить к обыску незамедлительно.
— Я… я буду жаловаться! Самой матушке-императрице отпишу… Я во дворец вхож. Малышевских по всей России знают, — забормотал князь. — Сие — чудовищная ошибка! Я ни в чём не виноват.
— Виноват — не виноват, меня это не касается, — повёл плечами статский. — Благодарите Господа, что выдано предписание лишь на обыск, а не на ваш арест. Хотя, всё будет зависеть от того, что найдём. Может, ещё вместе прокатимся до Петропавловской крепости.
Он зловеще улыбнулся. И от этой улыбки у князя Малышевского, который когда-то брал штурмом Азов, а под Полтавой по колено в крови стоял, едва не подкосились ноги.