— Чего они с тобой не поделили? — спросил Хрипунов.
— Знамо чего. Я енту троицу как Сидоровых коз драл как-то. Уж всыпал так всыпал. Вот они и запомнили.
— За дело лупцевал?
— А то! Знай, что они на меня втроём тут накинутся, так от себя бы ещё на орехи прибавил. Они после этого у меня бы вовек на ноги не встали. Мне плетью хребет переломить, что тебе опростаться.
— Что будем с ними делать? — задумался Турицын.
— Да полициянтам сдадим. Уж те точно такому подарку обрадуются. А наказывать позовут, так я с радостью прибегу, их катам подмочь, — улыбнулся Окунев. — Одно плохо. Теперь получается, мне никак с бабой нигде не побаловаться, окромя как дома. А там жена, — вздохнул он.
Палач повернулся к Елисееву и низко поклонился ему:
— Челом бью, Иван Егорыч. Если б не ты, всё, пропала б душа христианская. Я теперь за тебя до скончания лет молиться буду.
Иван помог Максиму распрямиться:
— Так ведь и я тебе должник. Ты тоже мою шкуру спас. Не очнись вовремя, худо бы мне пришлось. Убил бы меня тот ирод.
— Из-за меня тебе досталось, соколик. Ну да не беда, Максим Окунев добро помнит и добром на него отвечает, — расплылся в широкой улыбке палач.
Глава 10
Всё утро Иван провёл на службе в расспросах — вызнавал, что да как. Негоже расследование вести без малой подготовки. Канцеляристы, всегда державшие нос по ветру, охотно отвечали. Наслышаны были от Максимки Окунева, как его копиист Елисеев от потери живота спас. Хвалили, по плечу хлопали.
Ушаков приходил, при всех молодцом назвал. Из своего кошеля денежку вынул, Елисееву дал.
— Это тебе от меня лично. Купи камзол новый, приоденься.
И впрямь, одежонка на Елисееве худая была, истрепалась. Латал-латал её Ваня, только краше не стало. Стыд да позор в рванье таком в хоромы княжеские ехать.
Князь Никита Юрьевич Трубецкой, коего дорогих «алмазных вещей» лиходеи лишили, взлетел высоко и норовил долететь ещё выше. Кроме чина премьер-майорского в первом гвардейском полку был пожалован ещё и генерал-майором армейским. Должность занимал великую — кригс-комиссара, то бишь главного военного интенданта.
От батюшки Ваня знавал: где интендант, там и воровство безмерное, чем выше должность, тем убытку казне сильнее, посему кригс-комиссар тогда верховный вор России выходит.
По молодости образование получил хорошее, заграничное, воевал много, на полях сражений безмерную храбрость выказывая (хоть и не приходилось князю лично войсками командовать). Ныне в великом фаворе у императрицы Анны Иоанновны находился, был обласкан преизрядно, за то что поддержал матушку супротив злодеев-верховников.
Иван только затылок чесал — ну как к такому подступишься? Не сочтёт ли за насмешку Никита Юрьевич, что Тайная канцелярия на розыск соплю малолетнюю определила?
Но коли Ушаков выбор на Елисееве остановил, значит, имел на то резоны основательные (не ведал тогда юный копиист, что промеж князем и Андреем Иванович давно кошка чёрная пробежала, друг друга они недолюбливали, и взаимная неприязнь при регентстве Бирона ещё сильнее вспыхнет).
Вышел Иван за порог, чувствует — сзади задышал кто-то. Это его Федька Хрипунов догнал.
— Отойдём в сторону, — говорит.
Отошли в место укромное.
— Ты зачем про Трубецкого расспрашивал?
— Любопытно стало. Вот и спрашивал.
— Не ври, Ваня. Вижу, что не с пустого любопытства то было. Ушаков тебя поручением наделил?
— Прости, дружище. Запрещено мне о том толковать.
— Понимаю. Давай словом с тобой перемолвимся. Князь Трубецкой — персона именитая. И рода великого, и службой выдвинулся. Тут тебе всё верно обсказали, когда титулы его да регалии описывали. Однако сие ещё не вся сказка, а токмо присказка. Не в том беда, что муж государственной важности, а в том, что нрав у него собачий. Подлость не выказал, почитай зазря день прошёл. Может и донос самолично настрочить. За пустяк человека со свету сживёт, стыда не выкажет.
— Ты-то откуда знаешь? — удивился Елисеев.
— Да тебе какая разница? Знаю и всё тут. Ты лучше на ус мотай, хоть он у тебя ещё и не вырос, — усмехнулся Хрипунов. — Ты со мной по доброму поступил, и я тебе с таким же ответом. И не кривись, будто уксуса хлебнул. Будь бы в тот день другой кто вместо тебя, мне б мало того, что задницу в лохмотья порвали, может, ещё бы и в Сибирь укатали. Потому я добро и помню.
— Ладно тебе, Федор. Что было, то было. Чего прошлое ворошить? А касательно Трубецкого — нешто меня Андрей Иванович от него не спасёт?
— От кого другого и спас бы, а вот с Трубецким потягаться будет худо. Он в наушниках у самого обер-камергера Бирона ходит. Ежели провинишься перед Никитой Юрьевичем, тебя никто, даже Ушаков уберечь не сумеет. Теперь понимаешь?
Иван кивнул.
— Тогда с Богом! Ступай.
Но прежде чем визит Трубецким нанести, Елисеев сходил в немецкую лавку, где ему хозяин да две продавщицы (они же швеи) сумели подобрать готовое платье. Цвет камзола выбрали тёмно-серый, не маркий. Переоделся копиист, в руку узелок взял, в коем тряпьё старое было сложено, с мундира отцовского перешитое.
Напоследок отражением своим полюбовался — всем хорош молодец (лицо пригожее, сложение стройное), да только одно портит — росточком не вышел. Иные дети на улице его выше.
— Парик возьмите, — предложил ему немец. — Благодаря парику фигура ваша удлинится, и вы не будете испытывать неудобств. Недорого отдам, с большой скидкой.
Иван, вспыхнув, выбежал из лавки на улицу. Было стыдно, словно застукали его за неприличным занятием. Немец и его продавщицы лишь недоумённо посмотрели на хлопнувшие за юным копиистом двери.
Свежий воздух быстро вернул юношу в привычное состояние.
Успокоившись, Иван отнёс пожитки домой и направился к Трубецкому. Экипаж в Тайной канцелярии не выделили, деньги на извозчика вроде имелись, но Елисеев предпочёл им другое применение, потому снова добирался на своих двоих.
Пока шагал, заурчало в животе. Завтракали сегодня скромно: яичком варёным да хлебушком ржаным. Кухарка занедужила, канцеляристам на кухне пришлось управляться своими силами.
По пути купил у торговки два пирожка капустных, горячих, с пылу с жару. Матушка, конечно, вкуснее пекла, однако на голодный желудок и такие сошли.
В доме Трубецкого его встретил важный лакей. Он открыл высокие двери, повёл по длинному коридору, украшенному гобеленами. В конце коридора стоял другой лакей, который сменил предыдущего и стал для Ивана новым провожатым. Так повторилось несколько раз.
«Надо же, сколько князюшка прислуги набрал. На цельную роту хватит», — думал про себя Иван.
Его ввели в большую залу, заполненную людьми. Мягких диванчиков и стульев на всех не хватало. Два молоденьких гвардейских офицера и вовсе сидели на подоконнике, а несколько штатских, очевидно, не в высоких чинах, скромненько стояли в уголке, о чём-то переговариваясь.
На Ивана внимания не обратили.
Доставив Елисеева в залу, лакей посчитал на том свои обязанности выполненными. Он развернулся к выходу, однако копиист успел схватить его за фалду камзола. Слуга замер.
— Послушай, любезный, — обратился к нему Иван. — Мне бы к князю попасть.
— Видите, сколько тут посетителей. Придётся обождать, — с важностью сказал лакей.
Он явно упивался своей властью над теми, кто по происхождению и заслугам стоял куда выше его.
— Да ты хоть ведаешь, откуда я прибыл? — придав себе грозный вид, спросил Елисеев.
— Никак нет, не ведаю. Откуда мне ведать?
— Я, любезный, прислан самой Тайной канцелярией.
Лакей недоверчиво оглядел Елисеева:
— В своём ли вы уме, сударь?
— А ежли я тебя да за речи такие в крепость определю? — грозно спросил юноша, надеясь, что если не облик его, так слова возымеют нужное действие.
— Какие речи?! — Лакей старался не потерять лицо, но Ивану было ясно: ростки страха в душе много возомнившего о себе холопа посеяны. Осталось только дожать.