— Только радоваться раньше времени не стоит. Тенебрисы-то, по большому счёту, никуда не делись. За Усть-Катайгинском мы опять их встречаем, причём стайки там покрупнее будут… хотя, наверное, я не должен вам рассказывать такие вещи. Военная тайна, всё-таки.
— Да какая военная тайна. Не смешите мои седины, — мрачно проговорил Третьяков. — Я-то побольше вашего знаю. Так-то армия не сказать, что шибко движется. Потери большие везде. Это вам повезло, что у вас самые сильные владеющие. Другим труднее приходится.
— То есть, на других направлениях хуже?
— Гораздо хуже. А вот про то, что если повелителя завалить, остальные разбегутся — этого я не знал. Полезная информация.
— Ну мы тоже точно не знаем, почем так случилось. Если повторится второй и третий разы, тогда уже можно делать выводы.
— Главное не это, а то, что мы их бить научились. Теперь некому у нас на пути встать. Одного побили и других побьём, — вид у Третьяков стал ещё более грозный. — Всех передавим, всех их главарей. И всю мелочь изведём под корень. А кто останется пойдут вон из нашего мира туда в свою преисподнюю поганую… Но это потом, — махнул рукой старик и произнёс спокойнее. — Я с вами о другом хотел побеседовать. Об отце вашем. Говорил я с ним, обсудили мы ситуацию.
Я вопросительно уставился на Третьякова, а тот, словно решив помучить меня ожиданием, наколол на вилку кусок селёдки, положил в рот, вдогонку отправил картошку, вытер губы салфеткой, после чего продолжил.
— Я-то, конечно, предупредил Михаила, чтобы он здесь произвол не устраивал, он извинился и пообещал, что такого больше не повторится. Только вот всё равно нехорошо получилось с вашей сестрой. С точки зрения закона, ваш отец прав выходит, как ни крути.
— А с точки зрения защиты нашей чести, правы мы, — спокойно ответил я.
Внутри у меня всё закипало, когда я думал о том, что может произойти в доме Озёровых со Светой, которая за последние полгода стала для меня самым близким человеком, и которую я воспринимал практически как родную дочь. Злила и упёртость Михаила. Подумать только, из-за своих прихотей и уязвлённой гордости он собирался обречь на страдание собственную дочь! Какой же он чёрствый, бестолковы, самовлюблённый дебил!
Однако перед Третьяковым я не выказал эмоций.
— Спрятать сестру не пытались? — спросил старик.
— Так первый месяц я её прятал. Она сидела взаперти, нос не высовывала из дома. А потом отец стал шпионов засылать, ну я и подумал, не вечно же прятаться. Тем более Свете учиться надо и готовиться к поступлению в академию в следующем году. Может, и глупо, конечно, но я решил ни себе, ни ей голову не морочить и открыто с отцом договориться. А папаша мой, кажется, совсем разозлился и теперь исподтишка норовит цапнуть.
— Нет, Алексей Михайлович, он не собирается исподтишка действовать, — покачал головой Анатолий Иванович и снова, не договорив, отправил себе в рот ещё один кусок селёдки.
— Тогда как? — поторопил я его.
— В суд на вас подаст.
Глава 9
Столовая в доме Вероники располагалась в помещении с эркером, окна которого выходила на скромный и, кажется, не очень ухоженный садик. Убранство столовой, как и остального особняка не отличалось особой роскошью, хотя было тут довольно уютно. Обои молочного оттенка, в тон им подобранные шторы, мебельный гарнитур в минималистичном стиле, двустворчатая дверь с матовым стеклом — всё это придавало комнате пусть не слишком богаты, но зато современный вид.
Марина к моему приходу принарядилась. Тёмно-изумрудное платье, подчёркивающее фигуру дополняли золотые серёжки и кулон, а пышные волнистые волосы были красиво уложены и скреплены деревянной заколкой. Я же надел свой тёмно-синий гвардейский мундир.
Я, Вероника и Марина сидели за столом в центре комнаты и ужинали. Марина весь вечер вела себя холодно и отстранённо. Мы ограничились учтивым приветствием, больше она со мной не разговаривала, на мои реплики реагировала редко. Чувствовалось, девушка до сих пор в обиде из-за того, что я её отшил.
Впрочем, ей почти и не приходилось говорить. Мы с Вероникой сразу завели беседу о службе и о тёмной области, а Марина была не в теме. Вероника же принялась расспрашивать меня о гвардейских порядках, о том, видел ли я императора, кого из представителей известных родов встречал и прочее в таком духе.
Наслышана она была и про наши подвиги.
— Ещё перед Новым годом газеты молчали, словно ничего не происходит, а теперь их как будто прорвало, — недоумевала Вероника. — В новостях только и пишут, что о тёмной области. Ну и императора, само собой, прославляют: Его Величество то, Его Величество сё. Словно он один сражается во всей армии. Впрочем, гвардию тоже упоминают. Недавно вот писали, что вы Усть-Катайгинск заняли. Новость на первых полосах мелькала. А в прошлом месяце писали про какую-то огромную тварь, которую император вместе с гвардией победил. С вождём, что ли, сражались, я не поняла?
— Нет, не с вождём. Вождь по сравнению с той громадой — младенец. Та тварь была в разы сильнее, и били её двести владеющих одновременно, из которых треть отправилась на кладбище и в госпитали.
— Боже мой, да что же за чудище такое вы встретили? Откуда оно взялось?
— Из тёмной области, конечно же. И таких там, думаю, много. Хотелось бы надеяться, что вам не придётся столкнуться ними, но… боюсь, избежать этого не получится. Мы, считай, только начали в тёмную область прорываться. Что ждёт впереди, никто сказать не может.
— Да уж, страсти какие творятся. Ну ничего, будем готовы.
— Мам, ну что вы заладили? — вклинилась Марина. — Всё о службе, да о каких-то монстрах жутких. Это, по-твоему, тема для разговоров за столом? Поговорить больше не о чем?
— Марина, не перебивай, пожалуйста, старших, — произнесла строго Вероника, но это не подействовало.
— Старших? Почему во множественном числе? Не все тут старшие, — язвительно заметила Марина, бросив на меня насмешливый взгляд.
— Марина, хватит.
— Ладно-ладно, молчу. Простите меня за мой острый язык, — насмешливо проговорила девушка.
— Простите её, Алексей, такая она у меня, не слушается мать ни в какую. А знаешь что, Марин, раз уж тебе не нравится наша беседа, тогда почему бы тебе самой не завести разговор? Надеюсь, у тебя найдутся темы, кроме твоей академии или какой-нибудь банальности вроде погоды?
Вероника всё-таки умела приструнить свою дерзкую дочь. От моих глаз не укрылось, что Марина в первые секунды смутилась, но быстро взяла себя в руки и натянула вежливую улыбку.
— Хорошо, как скажешь, матушка. Если не хочешь о погоде, давайте поговорим… об искусстве, например. Вы слышали про фестиваль авторского кино в Париже? Наверное, нет, поскольку месяцами не вылезаете из лесов. Скоро одичаете там со своими тёмными.
Марина, по всей видимости, не собиралась спускать мамаше колкости.
— Ну почему же? Я читала об этом, — парировала Вероника. — Только вот лично я предпочитаю театр. Это древнее искусство к тому же более живое. Кино — суррогат. Кроме красивой картинки там ничего и нет.
— Ну почему же? Между прочим, во многих кинокартинах поднимаются очень глубокие проблемы и актуальные темы. А театральные постановки почти все ставят по пьесам девятнадцатого века. Ну и что, скажи, в них почерпнуть современному человеку? Зачем это лицедейство ради лицедейства?
— Ты, видимо, Марина, не понимаешь, что некоторые темы — вечны, — заметила Вероника. — Ну это не страшно. Дорастёшь — поймёшь.
Мать с дочерью увлеклись попытками тонко высмеять друг друга, в чём они обе были хороши. Я же полностью выпал из разговора, поскольку не разбирался ни в кино, ни в театре даже своего мира, не говоря уж про этот.
Все наши произведения искусства канули в Лету. Никто давно не спонсировал производство новых фильмов, а театр остался разве что любительский. Когда мир на краю гибели, развлечения уходят на второй план, а в первую очередь всех волнует вопрос выживания.