Таким образом, смутное время закончилось уже к тридцать седьмому году, когда вооружённые столкновения между дворянскими родами по большей части утихли, а все недовольные были посажены или ликвидированы. Российская империя выбралась из зоны турбулентности на целых пять лет раньше, чем в известной мне версии истории. И без лишней скромности я мог сказать, что и моя заслуга в этом была.
Но сделав дело, я отошёл в сторону. Политикой заниматься не собирался, мои цели лежали в иной плоскости. Теперь мой род был в безопасности, ни Шереметевы, ни кто-либо другой нам сейчас не угрожал, а значит, я мог снова встать на путь самосовершенствования и достичь, наконец, того, чего так и не смог достичь в прошлой жизни.
И я ударился в тренировки, полностью посвятил себя этому делу, всё больше отдаляясь от тех вещей, людей и забот, которые окружали меня каждый день. Я построил дом в лесу недалеко от Ярославля и стал регулярно выезжать туда вначале на пару-тройку дней, а потом на неделю и больше. Жил там и тренировался целыми днями, забывая обо всём, даже о пище, потребность в которой теперь поддавалась контролю.
То же самое было и в прошлой жизни. Перейдя определённую черту, я оказался почти полностью оторван от мира. Это происходит со всеми высокоранговыми одарёнными, вот поэтому на полях сражений нечасто появляются маги второго и первого рангов. Они могли бы уничтожать города силой мысли, но им нет никакого дела до человеческих дрязг и прочих дел.
Вот и у меня уже подрастали два моих наследника, предприятия расширялись, но всё это постепенно стало лишь фоном моей настоящей жизни. С каждым разом я всё больше дней проводил в лесу, всё сильнее отдалялся от родных.
Перед комиссией я решил выступить в тридцать девятом году, когда понял, что достиг того же уровня, на каком прервалось моё развитие в прошлой жизни. Тогда я достиг одиннадцатой ступени, что на пересчёт в ранговую систему Российской империи должно соответствовало второму рангу.
Для проверки моих способностей мне пришлось ехать в Москву на полигон Первой академии. Тут-то я снова встретился с Вяземским. Впрочем, мы и так созванивались, когда мне были нужны люди для стражи. Обычно это происходило каждый год.
Я продемонстрировал комиссии самые сильные заклинания которые знал: мощнейшие взрывы, накрывавшие площади в квадратную милю, гигантские огненные шары, огненные смерчи, вихри, закрученные сложными узорами и многое-многое другое.
Каково же было моё удивление, когда по итогу мне присвоили первый ранг. Вначале я даже не понял, почем так произошло, а потом догадался: в Российской империи тридцатых годов двадцатого века и в Маратхском государстве двадцать первого века системы рангов отличались, и те навыки, которые там соответствовали одиннадцатой ступени из двенадцати, здесь расценивались как вершина мастерства.
Я оказался в очень странном положении. С одной стороны, первый ранг мне присвоили, но с другой — того, чего хотел, всё равно не добился. И что мне было делать? Не мог же я остановиться на достигнутом, зная, что это — далеко не предел человеческих возможностей? Разумеется, не мог. Однако новые достижения тоже надо как-то зафиксировать.
Выход мне виделся лишь один: поднять планку первого ранга. Но для этого требовалось изменить систему присвоения рангов и доказать всем, что можно достичь большего. Этой целью я и задался на ближайшие годы. Ведь впереди была вся жизнь.
Amazerak
Холод
Пролог
— Ну и как там житуха на материке, в Москве твоей? Рассказывай давай, — в голосе пожилого шофёра как будто промелькнул упрёк, или мне это просто показалось.
Старенький Камаз мчал по зимнику сквозь укрытую снегом тайгу. Трясло так, что я периодически чуть не стукался макушкой о потолок. За окнами проплывали ели в белоснежном наряде, солнце зависло в небе, слепя глаза пронзительными лучами; раскатанная тракторами колея уходила за очередной поворот. На улице стоял собачий холод: сегодня градусник показывал минус сорок три. Здесь — обычная температура в январе, но после вечно слякотной Москвы подобные морозы казались непривычными.
А в кабине стояла жара. Я даже куртку снял. Пахло сигаретным дымом и солярой. Дядя Витя крепко держал потёртый, замотанный синей изолентой руль и всматривался в дорогу. Он все местные маршруты назубок знал за двадцать с лишним лет работы, и всё же, по его словами, нет-нет, да подкидывала трасса сюрпризы. А у меня на душе было одновременно радостно и волнительно. Ведь ехал я домой, в свой родной посёлок, в котором прошли мои детские и юношеские годы, и где меня не видели уже очень давно.
— Да ровно всё, дядь Вить, — ответил я. — Бизнес небольшой имеется, квартира в центре, ипотеку вот почти выплатили, сын растёт, через месяц пять лет исполнится. Не жалуемся, одним словом.
— Устроился ты, Саня, как погляжу, — хмыкнул дядя Витя. — В гору пошёл. Молодец. Жизнь кипит.
— Кипит, дядь Вить, ещё как кипит. Ты в Москве-то бывал? Нет? Ну вот. Там совсем всё иначе. Не то, что у нас тут, на северах. Там… — я задумался, не зная, что сказать, чтобы в двух словах описать пожилому шофёру, как там. — Большой город, в общем. Сложно представить, если не бывал.
Я снова ощутил тревогу. Весь вчерашний день, с тех пор, как самолёт сел в аэропорту, сердце было не на месте. Никогда не испытывал такого странного чувства. И вроде радуешься: дом, мать увижу, а с другой стороны — кошки на душе скребутся. Даже сон дурацкий приснился, будто тону то ли в реке, то ли в озере. Пытаюсь выплыть, барахтаюсь изо всех сил, а поверхность всё дальше и дальше. Так и ушёл ко дну. Никогда не верил, что сны могут предвещать какие-то события. Сон — это просто причуды мозга, переработанная за день информация, всплывающая в случайных, порой нелепых и абсурдных комбинациях образов, но вчера это сон показался мне чем-то большим, нежели просто бессмысленный визуальный набор.
Зимник петлял по лесу, огибая сопки, а мы с дядей Витей чесали языками — а чем ещё в дороге заниматься? Я рассказывал про жизнь, про семью — много чего рассказывал, а старый шофёр слушал, ухмылялся сквозь щетинистые усы и крутил баранку.
— Деловой ты человек, Саня, — в очередной раз ухмыльнулся дядя Витя, — я ж тебя ещё шкетом помню, всё надоедали вы с пацанами, чтобы покатал вас. Помнишь? То-то… Ну кто б мог подумать, что большим человеком на материке станешь?
— Да какой же я большой человек, дядь Вить! — рассмеялся я. — Так, мелкий предприниматель. Там таких, как я — что собак нерезаных.
— Ну собак не собак, а чего-то достиг… — вдруг он нахмурился, и тон изменился. — Только вот про дом родной забыл совсем. Этот плохо. Мать старенькая уже. Ей бы по хозяйству помощь не помешала. А ты пропал с концами. Думали, не приедешь уже. Когда я тебя видел-то последний раз? После армии же, так? Когда отца хоронили? Скока годков минуло, а? Десять али больше?
— Двенадцать почти, — вздохнул я. — Сам знаю. Да как вырвешься-то? Работа. То одно, то другое. У меня ж даже отпуска не было за эти годы. Всё время этой мастерской отдаёшь. Я же — всё сам, с нуля всё. Поначалу просто зашивался, минуты лишней не было. Сейчас, как более менее устаканилась житуха и посвободнее стал, так сразу и вырвался на Родину, так сказать. Сам понимаю всё, дядь Вить. Но вот так сложилось.
Сосны расступились, и нам открылась ровная белая гладь — река, закованная льдом. Дорога здесь разветвлялась: одна колея уходила вправо, а другая шла напрямик через водоём.
— Так, сейчас переправа будет, — предупредил дядя Витя.
— Погоди-ка, — насторожился я. — Она же, кажется, правее была, насколько я помню. А теперь здесь сделали?
— Так и там тоже есть. Просто эту мы сами накатали. Наши поселковый тут ходят. Хрена ли нам такой крюк делать?
— Может, всё-таки по официальной переправе? — тревога накатила на меня с новой силой. — А то как-то рискованно.
— Да ты не ссы, — буркнул недовольно дядя Витя. — Я всю зиму тут езжу. И прошлую ездил. Нормально всё будет.