Я заметил, как Орлов дал ему знак.
— Господин Васильев, тут спор возник… — проговорил Брехов. — По поводу одного, так сказать, курьёзного происшествия в субботу вечером. Речь о дуэли, понимаете ли… Так вот, одни полагают, что вы не явились, потому что, извиняюсь… э… струсили, а другие говорят, что вас вызвали на какой-то допрос. И мы гадаем, понять не можем, где же истина? Не прольёте ли свет на эти события?
Глава 12
Кажется, Александра Орлова сильно интересовала несостоявшаяся дуэль, но поскольку для графского отпрыска проявлять столь явное любопытство считалось моветоном, он науськал своего холуя, а тот и рад стараться.
— Каким образом конфликт между мной и другим дворянином, касается вас, господин Брехов? — поинтересовался я.
— Так ведь всем нам интересно, что произошло в тот вечер, — в тоне Брехова не было ни капли учтивости, наоборот, чувствовалась насмешка. Однако вряд ли он решился бы мне что-то сказать, если бы за его спиной не стояли Орлов с приятелями. — Некоторые утверждают, будто вас на допрос вызывали господа из третьего отделения.
— Да, вызывали? А ваше-то какое дело, не могу понять?
— А вы мне сразу показались тёмной лошадкой, — неожиданно заговорил Орлов. — Но теперь вопросов ещё больше. В чём же вы замешаны, господин Васильев, раз вами третье отделение интересуется?
— Это дело касается моего рода и больше никого, — парировал я. — А если так интересно, спросите у своего влиятельного родственника. Может быть, он и поделится тайнами следствия.
Орлов криво усмехнулся. Разумеется, никакой влиятельный родственник не станет ему ничего рассказывать. Парень, как выяснилось, не состоял в прямом родстве с главноуправляющим третьего отделения.
В класс вошёл Комаровский, держа в руках учётную книгу, которую постоянно таскал с собой. Разговор тут же прекратился.
— Доброе утро, господа. Все на месте? Опоздавших нет? Очень хорошо.
— Сергей Владимирович, — обратился к нему Орлов. — Говорят, на кафедру в субботу следователи из третьего отделения приходили. Что-то случилось? У нас здесь заговорщики и бунтовщики завелись?
— Верно, приходили, — меланхолично ответил Комаровский, записывая что-то в учётной книге. — Однако ваши тревоги напрасны. Никаких бунтовщиков и заговорщиков здесь нет. И вообще стоит поменьше занимать голову вещами праздными, к учёбе не относящимися.
На этом вопросы прекратились, а вскоре и занятие началось.
После пары мы с ребятами отправились в другую аудиторию. В коридоре нам попался Степан Оболенский. Он шёл навстречу. Со Степаном я редко пересекался, а если и видел его, то издалека, так что мы с ним даже не здоровались. А тут он кивнул мне и протянул руку.
Редко случалось такое, чтобы княжич и граф здоровался за руку с не титулованными дворянами, с «орловскими» (так в шутку называли тех, кто носил государственный герб вместо родового) и уж тем более с мещанами. Руки друг другу жали разве что близкие знакомые. Похоже, Степан таким жестом решил выразить мне своё расположение при моих одногруппниках. Вроде как, это должно было что-то значить.
Мы со Степаном отошли к окну и перекинулись парой слов по поводу несостоявшейся дуэли и третьего отделения, однако долгого разговора не получилось: мы оба спешили на занятия.
Во время большой перемены я, Павел и Даня, как обычно, отправились в кафе «Ландыш». Сделав заказ, мы расположились за столом у окна. Павел, как всегда, разглагольствовал на философскую тему. Он любил такие разговоры, а Даня поддакивал, притворяясь, что понимает его болтовню.
Я тоже внимательно слушал и поддакивал. Правда, в отличие от Дани я мало того, что прекрасно понимал всё, о чём говорит Павел, так ещё и считал это редкостной банальщиной. А в тридцатые годы увлечение философией среди молодёжи было модным, особенно среди тех, кто мнил себя интеллектуалами. Однако меня Павел считал хорошим собеседником. Достаточно было вставить пару тривиальных фраз, и я сразу же вырос в его глазах. Над Даней же он иногда подшучивал, правда без злого умысла.
— Да, — согласился я после очередной реплики Павла. — Вопрос субъективного восприятия реальности — та ещё загвоздка. Однако сейчас меня гораздо больше интересуют более приземлённые материи. Мы… точнее я уже неделю хожу в это кафе, и мне кажется, что эта миленькая официантка слишком часто обслуживает наш столик. Может быть, это намёк?
— Ты же знаешь правила, — с сожалением произнёс Павел. — Тут запрещены отношения. Если руководство узнает, тебя накажут. Будь ты каким-нибудь графом или князем, всё сошло бы с рук. Кстати, о князьях, а ты откуда Оболенского знаешь?
— Наши родители знакомы. А ты откуда его знаешь?
— Так он же в студенческом совете дисциплинарными вопросами заведует.
Я у Степана никогда не спрашивал, чем конкретно он занимается, однако ни за что бы не подумал, что именно этим.
— Повезло тебе, — протянул Даня. — Если есть знакомый в совете, то любого надзирателя можешь прижать.
— Возможно. Но у нас нормальный надзиратель, — рассудил я.
— Да ну… Он двоих заставил лектории мыть за опоздание, а одному месяц запретил покидать академию.
— И все трое — простолюдины?
— Естественно! Но мне тоже выговор сделал. Помнишь, когда я опоздал на пять минут?
Я усмехнулся:
— Хотите секрет открою? Даёшь Комару червонец, и по мелочам он больше не жужжит.
— Это как? Взятку что ли?
— Но если что, я тебе ничего не говорил.
— А он не заартачится?
— Нет. Проверенно.
— Эх, а десятку-то жалко, — сделал грустное лицо Даня. — У меня на месяц всего тридцать рублей. Если отдам десять, то придётся не обедать или не завтракать.
— Ну а что я могу сделать? — пожал я плечами.
Подошла та самая официантка с подносом, которая мне ещё в первый день приглянулась. Она, как и прежде, мило улыбалась.
— Как тебя зовут, если не секрет? — спросил я.
— Светланой меня звать, ваше благородие, — девушка ещё сильнее заулыбалась.
Я жестом попросил её наклониться:
— Ты так очаровательно улыбаешься, что мне сложно устоять. Я бы хотел с тобой встретиться наедине. Ты свободна сегодня вечером?
— Ваше благородие, — прошептала девушка, не переставая улыбаться, — вы же знаете, какие тут строгие правила. Меня могут уволить, да и вас накажут.
— Это если кто-то узнает. Но нам же не обязательно всем рассказывать?
— Прошу прощения, но правила меня обязывают отказаться.
— Хорошо, ступай, — кивнул я.
— Ну что? Я же предупреждал, — сказал Павел, когда девушка ушла. — Официантки тут, что монашки. Их самих, если застукают, выгоняют сразу. А беднота обычно за работу цепляется всеми силами.
— Тоже пытался?
— Я — нет, но и ты не первый.
Я не думал, что на обслуживающий персонал распространяются столь же строгие правила, как и на студентов. Но и тут ждал облом. Возможно, какие-то лазейки есть, но всё это выглядело очень рискованным. Безопаснее всего найти даму в городе, только нормальную, а на шлюху какую-нибудь.
Когда мы пили кофе, Света снова появилась возле нашего столика и спросила, можно ли убрать посуду. Тарелки быстро оказались на подносе, а передо мной — сложенный листок. Не успел я удивиться такому повороту, как девушка удалилась. На бумажке было написано время и место: среда, десять часов вечера, возле какого-то хозяйственного корпуса.
— У-у-у, — протянул Павел. — Кажется, тебе всё-таки повезло.
— Похоже на то, — сказал я.
Тем не менее, выглядело это странно. Зачем официантке рисковать работой ради какого-то мелкого дворянина? Вряд ли можно было всё списать на моё природное обаяние. Да и решилась она как-то слишком… быстро. Словно это не единичный случай, а уже отработанная практика. Не сказать, что я хорошо понимал женщин, но тут подозрения закрались сами собой.
В тот же вечер вновь позвонил Степану Оболенскому. Я должен был выяснить, как обстоят дела с седьмым пунктом правил, запрещающим отношения на территории академии. Ведь реальное положение вещей всегда отличается от того, что на бумаге. Вопрос, с одной стороны, щепетильный, и в какой-то степени, личный, но мне надо было знать про все подводные камни, чтобы не ударить в грязь лицом.