Не сильно, не как под мужиком в сапогах, а слегка, как приминает мальчишка или как приминает баба в валенках, – но примят, и от большака к воротам тянулась цепочка следов, и следы были видны отчётливо, и в них уже намело крупы.
Глеб постоял, глядя на них.
– Ты наследил, – сказал он.
Гладкий не пошевелился.
– В июле ты стоял у моего дровяника и не оставил ничего, – сказал Глеб. – Оно вернулось в мир, и вернулось в тебя тоже, потому что ты из него сделан. Теперь ты весишь.
Гладкий не поглядел ни на снег, ни на него.
Он повернулся и пошёл обратно по большаку, и шёл он так же, как пришёл, – не быстрее и не медленнее, и ни разу не оглянулся.
За ним оставались следы.
На дворе стояли и смотрели.
Мирон стоял с топором на плече и глядел не на гладкого, а на его следы, и после сказал громко, чтоб слышали свои:
– Гляди-ка. Ножками ходит.
Смеялись потом два дня.
Про них после ещё писали и рассказывали – в столице, в Кириллове, на ярмарках; их видали то там, то тут, и их всякий раз опознавали по одному признаку, и признак этот с января был другой: раньше говорили «которые снег не мнут», а стали говорить «которые мнут еле-еле».
Разница невелика.
Но человек, у которого есть след, перестаёт быть тенью и становится делом.
***
Мисаил вернулся в конце января и вернулся не за списками.
Он привёз бумагу из консистории, в которой ему предписывалось прибыть для объяснений по донесению о неуставном поминовении, и держал он эту бумагу открыто, и показывал её всем, кто спрашивал.
– Стало быть, вызывают, – сказал Глеб.
– Вызывают.
– За панихиду?
– За панихиду, – сказал Мисаил. – Я двадцатого числа отслужил панихиду по одиннадцати, при народе, в церкви, и назвал их вслух по именам, и после сказал проповедь, в которой объяснил, кто они и как они у нас в книге оказались. – Он сел и вытянул ноги. – Мне ключарь сказал: отче, ты бы хоть без проповеди. А я подумал: нет, братец, вся сила в проповеди и есть.
– Сколько народу было?
– Полная церковь, – сказал Мисаил. – И это было не оттого, что я хорошо служу. Это было оттого, что накануне у нас в трапезной читали вслух четвёртый раздел, а на святках вода в колодцах пошла, и люди пришли посмотреть, что я стану про это говорить.
– Что вам будет?
– Ничего хорошего, – сказал игумен. – В лучшем случае переведут в маленькую обитель на Онегу и велят молчать. В худшем – запретят служить.
– Отчего вы тогда это сделали?
Мисаил посмотрел на него с удивлением.
– Оттого, что они лежали у вас под полом семьсот лет и их никто не назвал, – сказал он. – Ты меня об этом сам просил, боярин. Ты просил прочесть их имена в дыре, при четырёх свидетелях. Я и прочёл. – Он развёл руками. – А после подумал: а отчего в дыре? Отчего при четырёх? Они что, хуже прочих покойников?
Он уехал в консисторию в феврале.
Его не запретили и не перевели.
Его продержали три недели, сняли с него допрос по пунктам, велели впредь ничего подобного не служить без разрешения и отпустили обратно, и Глеб узнал об этом из письма, в котором Мисаил писал всего одно предложение по существу:
«Всё дело в том, отче, что бумаги, по которой меня следовало осудить, у них не нашлось, потому что своею такой бумаги они писать не станут, а чужую, которая есть, им подавать невыгодно».
На обороте было приписано:
«Помянник читаю. Читаю хуже, как ты и говорил. Приезжай, я тебя покормлю».
***
Бумага пошла своим ходом, и ход у неё был медленный, канцелярский и оттого надёжный.
Прошение Раевских и Стрешневых легло в губернское присутствие двадцать девятого декабря.
Пятнадцатого февраля по нему была назначена ревизия орденских розысков по двум уездам – не по всем ста девяти делам, а по двадцати шести, тем, где были расписаны дворы и приложена расписка приказного.
Ревизия шла до июня и кончилась ничем громким: три дела прекратили, по двум предписали доследовать, четверым приказным объявили выговор, одного отставили от должности.
Ни одного слова про Увядание, про синодик и про калитинский свод в этих бумагах не было.
И это было именно то, чего добивались.
Эльжбета объясняла Глебу так:
– Вам всё кажется, что должен быть гром. Грома не будет. Будет вот это: выговор, отставка, доследовать. И ещё через год – новая ревизия, уже по четырём уездам, потому что первая прошла и никого за неё не съели.
– Это медленно.
– Это единственное, что вообще движется, – сказала Эльжбета. – Дом можно купить, суд можно купить, чиновника можно взять за живое. А заведённую бумагу нельзя ни купить, ни напугать: она не человек, у неё нет тётки в Луках.
Орден раскололся не в один день и не собранием.
Он раскалывался всю зиму и всю весну, тихо и по подворьям, и раскалывался ровно так, как начал в октябре: ключарь в Кириллове читал вслух, к нему ходили по одному, после это же прочли на трёх других подворьях, после нашлись двое, кто сам возил бумагу по этим розыскам, и они написали своё.
Фалалей уехал в марте.
Он уехал не насовсем: он взялся объезжать подворья и говорить то, что говорил ночью двенадцатого декабря под воротами, – называть по именам.
– Тебя убьют, – сказал ему Стужин.
– Может, и убьют, – сказал Фалалей. – Только я двадцать три года ездил и брал, и меня за это не убили ни разу, а нынче поеду и стану говорить, и ежели за говорить убьют, а за брать не убивали, то оно как-то само собой всё и объяснится.
Тишка остался на дворе и к лету выучился читать бегло, и Артём взял его в помощники, и Тишка вёл списки беженцев, и вёл их хорошо, потому что три года просидел при розыскном столе и знал, как выглядит бумага, которую после будут искать.
Ваньке Глеб отдал его бумагу с печаткой.
Ванька прочёл её три раза, спросил, что значит «неотлучно», и, узнав, сказал:
– Так я и без бумаги неотлучно.
– Бумага не для тебя, – сказал Глеб. – Бумага для тех, кто после будет тебя спрашивать, кто ты такой.
– А я кто такой?
– Ты человек, который считает часы, – сказал Глеб. – Их мало.
Про венец больше никто ничего не узнал.
Ни имени, ни числа, ни где они, ни кто у них старший, и Глеб перестал искать это к весне, потому что понял простую вещь, которую после сказал Эльжбете:
– Их нельзя разбить, потому что их некому сдаваться. Их можно только обесточить. Они стояли на том, что мир не знает, куда девается Сила. Мир теперь знает, и знает не с моих слов, а от своих колодцев. Всё, что у них было, – это темнота, а темноты больше нет. Они остались в свете голые, и в свете видно, что они пустые.
– И что они станут делать?
– То же, что делают все пустые, – сказал Глеб. – Ходить и искать, где ещё темно.
***
Хлебников со своими уехал двадцатого декабря, а вернулся в феврале, и вернулся не по своей воле: присутствие велело ему освидетельствовать заново, потому что первый его акт в столице читать не стали, а прислали вопрос, отчего свидетельствуемый, по декабрьскому акту имеющий тело человека шестидесяти пяти лет, до сих пор жив.
С ним приехал Свиридов, упросившийся в сопровождающие, «дабы не вышло разночтений».
Мерили опять четыре часа и по тем же восемнадцати пунктам.
На втором часу Веригин вышел в сени, постоял и вернулся.
На третьем Хлебников велел мерить всё заново, с первого пункта, и сам держал ленту.
Соловьёв дважды переписывал лист, потому что у него выходило не то, и на второй раз у него вышло то же самое.
Вечером они вышли к нему втроём, и говорил старший, и говорил он медленно.
– Я не понимаю, что мне писать, – сказал Хлебников.
– Пишите, что видите.
– Я вижу вот что, – сказал Хлебников. – В декабре я освидетельствовал вас и записал: тело человека от шестидесяти двух до шестидесяти шести лет. Нынче я мерю то же тело по тем же пунктам и получаю другое. Зубы те же, седина та же, нога та же – мёртвая и без изменений. А всё прочее – зрение, слух, кожа, суставы, сердце, дыхание, крепость руки – всё прочее у вас нынче не старческое.