Глеб не расстроился. Он погасил и зажёг снова. Потом ещё. Потом ещё. Он делал это так же, как отрабатывал когда-то шов на свиной коже: не до «вроде получилось», а до того, чтоб рука знала сама.
На седьмом разе он понял, где оно упирается: если тянуть резко, Печать отзывается охотно, а Зерно проседает и в глазах темнеет. Если тянуть медленно – огонь мельче, зато держится дольше.
На пятнадцатом он научился гасить в один вдох. На двадцатом – перебрасывать огонёк с ладони на ладонь, и на этом дважды уронил его на пол и один раз подпалил половицу.
К середине ночи голова гудела, в груди ныло, по спине тёк пот. Даже это малое выпивало его досуха. Работа была привычная: счёт, повторение, точность. Так он умел учиться в обеих жизнях. Когда погас последний огонёк, в дверь тихо поскреблись. Таисья стояла на пороге в накинутом на плечи тулупе, босая, и смотрела на догорающий в его ладони свет.
– Не спится, – буркнула она, отводя взгляд. – Привычка. У Кадыка спали вполглаза, чтоб не зарезали.
– Садись.
– Я слышала, ты тут всю ночь возишься. Думала, случилось чего. А ты, оказывается, колдуешь.
– Учусь, – поправил Глеб, гася огонёк. – Колдуют, когда само выходит. А у меня само не выходит.
Таисья прошла и села на корточки у камина, протянув к углям тонкие руки. В отсветах её волосы казались живым огнём, и Глеб поймал себя на том, что смотрит, и отвёл глаза.
– Дай сюда лицо.
– Чего?
– Лицо, говорю. К огню поверни.
Таисья дёрнулась было, потом нехотя повернулась. Глеб взял её за подбородок двумя пальцами и повернул скулой к свету. Она замерла вся, как замирают, когда к ним тянут руку, и рука эта обычно бьёт.
– Не шевелись.
Ссадина на скуле подсохла коркой, и корка была грязная. Под глазом синяк желтел и сходил. Он нажал пальцем ниже глазницы, потом на переносицу.
– Больно?
– Нет.
– А тут?
– Нет.
– Хорошо, кость цела. – Он отпустил. – Открой рот.
– Барчук!
– Открой. Тебя били в лицо, а по зубам после этого хожу я, а не ты.
Она открыла, глядя злобно. Глеб наклонил её голову к огню и посмотрел. Верхний слева сидел неровно и десна вокруг была тёмная.
– Этот шатается?
– Шатается, – буркнула она, закрыв рот. – С осени.
– Языком его не трогай. Совсем не трогай, слышишь? Он у тебя сядет обратно, если не расшатывать. А будешь ковырять – выпадет, и жевать станешь одной стороной, а потом и вторая сторона сотрётся.
– Тебе-то что?
– Мне то, что у меня в дому и так все едят плохо. – Глеб встал, снял со стены пучок Марфиных трав и растёр в ладони. – Прохор оставил горячей воды. Сиди.
Он налил в кружку, бросил щепоть, дал постоять и подвинул к ней.
– Прополощи и выплюнь. Не глотай, горько.
Таисья взяла кружку двумя руками.
– А ссадину?
– А ссадину я тебе размочу и корку сниму, потому что под ней грязь и она у тебя загноится к среде.
– Ты это откуда всё знаешь?
– Из книжки.
– Врёшь ты про книжку, – сказала она, но кружку взяла.
Он размочил корку тряпицей, снял и придавил, покуда не перестало сочиться, и всё это молча, деловито, не поднимая глаз выше скулы. Таисья сидела тихо и не сопротивлялась ни разу. А когда он закончил и отошёл мыть руки, сказала в спину, глядя в огонь:
– У Кадыка, когда меня били, никто после не лечил. Ни разу.
– Знаю.
– Откуда ты знаешь?
– Оттуда, что у тебя ссадина сходит коркой, а не рубцом. – Глеб отёр руки. – Значит, тебя ни разу не зашивали. Значит, никто и не смотрел.
Она долго молчала.
– Барчук. Спросить можно? Только честно.
– Спрашивай.
– Ты меня зачем взял? По правде. Проводника можно нанять и бросить. Ты же крышу дал, угол, кормишь, под нож не пускаешь. Я ж тебе никто. Воровка с улицы.
Глеб глядел в огонь и думал, что ответить. Правду – что собирает своих, потому что в обеих жизнях слишком часто оставался один? Что узнал в её гордости себя? Слишком рано и слишком много.
– Затем, – сказал он наконец, – что ты вынесла голод и побои, сохранила нож в руке и смотришь людям в глаза. Таких на улице бросать глупо. На дороге они не валяются.
– И всё?
– И ещё затем, что мне самому когда-то было некуда идти. Давно. – Он помолчал. – И я знаю, каково это, когда тебя держат за пустое место. Не хочу так держать никого, кто мне поверил.
Таисья долго молчала, глядя в угли. Потом встала и запахнула тулуп плотнее.
– Чудной ты, барчук. Совсем не как бояре.
Она пошла к двери и на пороге обернулась.
– Спасибо. За «своих». Меня так давно никто не звал.
И ушла раньше, чем он успел ответить. Глеб остался один у остывающего камина. Потушил угли и пошёл спать. А в городе, за тёмными улицами, уже обдумывали второй ход.
Глава 5 Старые долги Нижнего города
Пять дней в доме Калитиных было тихо, и тишина эта была непривычная.
Демьян заколотил разбитое окно, поставил на ворота новый засов и на третий день привёл двоих: отставного солдата Фрола, с которым служил в молодости, и его племянника Ваську, семнадцати лет, дурашливого и крепкого. Оба пошли за стол и крышу, на жалованье пока не рассчитывая.
Прохор за эти пять дней отъелся и порозовел и начал петь на кухне, чего не делал с похорон. Таисья сидела взаперти, злилась и слушалась – за ворота носа не казала. А Глеб каждую ночь работал. На четвёртую ночь его застал Демьян. Пришёл проверить засов, увидел свет и встал в дверях.
– Не спится, барин?
– Работаю.
Глеб держал на ладони огонёк – ровный, с напёрсток, уже не сползающий вбок.
– Долго держите.
– Считай.
Демьян стал считать вслух, по-солдатски, и на тридцати двух Глеб погасил.
– Полминуты, – сказал десятник. – В первый вечер вы его на десять счётов держали и после сидели белый.
– А нынче не белый.
– Нынче не белый, – согласился Демьян. – Тело крепнет. Это бывает, я видал у молодых. За зиму мальчишка в мужика перекидывается.
– Дело не в теле.
Глеб закрыл глаза и прислушался к себе. Зерно лежало там же, где лежало. Всё та же Пыль, всё тот же уголёк под золой. Но уголёк этот был ярче, чем в первое утро. Не вдвое. На волос. И горел ровнее.
– Демьян. Вот тебе вопрос. От чего у людей растёт Зерно?
Десятник почесал щетину.
– Так известно от чего. Кто в Академии учится, у того от науки. Кто на войне – от войны.
– А если ни того, ни другого?
– Тогда никак, барин. Сидит человек с Пылью и с Пылью помрёт.
– А отчего у одного растёт, а у другого нет?
– Про то мне не сказывали. – Демьян подумал. – Разве вот что. У нас в полку был мальчонка, барабанщик. Три года ходил – ничего. А как полк наш порубили и он один из роты вышел, так через месяц у него и проросло. Огонь. Все дивились.
Глеб открыл глаза.
– Через месяц после того, как один вышел.
– Через месяц.
– Спасибо, Демьян. Иди спать.
Десятник ушёл, а Глеб посидел ещё, глядя на ладонь.
Не наука и не война. То, что человек прошёл через себя и не сломался. За пять дней он прошёл больше, чем прежний Глеб за год. Оттого и волос. Тело понемногу переставало быть чужим костюмом и садилось по фигуре. На шестой день, в сумерках, в ворота забарабанили.
Не как Зунделевич – тот стучал вежливо и по-хозяйски. И не как пристав, у того стук казённый. Барабанили нагло и весело, с оттяжкой, будто стучавший знал, что ему откроют, и заранее этим забавлялся. Таисья выскочила из каморки белая.
– Это он.
– Уверена?
– Я этот стук из тыщи узнаю. Он так в двери должников барабанит. – Она вцепилась в косяк. – Барчук, он меня нашёл.
Глеб поднялся от камина. Значит, слух дошёл. Кто-то видел рыжую во дворе и снёс смотрящему.
– В каморку. Сиди тихо, что бы ни услышала. Васька, к ней, головой отвечаешь. Прохор, в дом и не высовывайся. Демьян, Фрол – со мной к воротам. В драку не лезть без слова.
Он накинул отцовское пальто и вышел. Мороз обжёг лёгкие. За воротами горел факел, и в его свете стояло человек шесть. Глеб отодвинул заслонку. Впереди стоял сам.