— Разумеется, ваше преосвященство.
— Я не на тебя кричал, — повторил Конти, — потому что кричать надо было раньше и на совершенно других людей. И потому что ты единственный в этом деле поступил по уставу: написал, получил отказ и остановился.
Кардинал придвинул к себе папку, но открывать не стал.
— Есть ещё одно, — сказал он. — И это, пожалуй, главное.
— Слушаю.
— Если мы это сделаем, то это будет операция Ордена и Жандармерии. То есть моей структуры, с моей санкции, моими людьми.
Он посмотрел на Росси.
— И если через месяц кардинал Лопес выйдет на капитул и скажет, что Жандармерия потеряла все берега, то он будет прав, Паоло. И на этот раз его выслушают, потому что он кучу раз за последние годы поднимал вопрос о том, что Жандармерия — частная армия при одном кардинале, и все эти разы ему отвечали, что он преувеличивает.
Росси медленно кивнул.
— Вы хотите его позвать.
— Я хочу, чтобы его люди вошли в отель вместе с нашими.
Росси поднял брови.
— В штурмовую группу?
— Да — Конти придвинул к себе лист с расчётом. — попрошу у него двоих Палачей. И тогда посчитайте мне заново.
Генерал-командор молчал и считал секунд десять.
— Тогда мы должны управиться двенадцатью. Двое Палачей — это пять-шесть Ветеранов, значит, десять по охране и один Учитель вместо двух. Но тогда, ваше преосвященство, Накамуру я не отдам.
Конти кивнул и перевернул лист.
— Теперь второе, — сказал он. — Ещё я хотел бы пригласить медицинских специалистов Конгрегации.
— Каких специалистов?
— Тех, которые будут с ней работать после. Ты сам упоминал, что она будет говорить только то, что посчитает нужным— Конти подвинул к себе лист. — А у Конгрегации по части разговорить упорствующих накоплен, скажем так, некоторый опыт. Четыреста восемьдесят лет обширной практики, из них первые триста — на людях, которые молчали из убеждений, а не из выгоды.
Росси поморщился. Он сделал это коротко и почти незаметно — просто дёрнулась щека, — но Конти заметил.
— Паоло, не изображай из себя кисейную барышню, — сказал он. Голос кардинала не повысился. Он просто снова перешёл на «ты».
— Ты мне только что рассказывал, что старший на месте примет решение по гостиничному персоналу, и не поморщился. А тут морщишься.
Росси взял свою трубку и снова стал набивать её, не глядя.
— Разница есть, ваше преосвященство, — сказал он.
— Какая?
— Персонал — это случайность. Это то, чего мы не хотим и от чего не можем застраховаться. — Он примял табак большим пальцем. — А то, что вы сейчас обсуждаете, — это план. Мы садимся вдвоём и заранее решаем, что с женщиной будут работать люди Лопеса.
— Она не человек. Ну или человек, но не земной. В общем, ты понял.
— Мы этого не знаем наверняка, ваше преосвященство. В этом вся штука. — Росси чиркнул спичкой. — Мы её берём именно потому, что не знаем. И работать с ней начнут именно потому, что не знаем.
— Хм, Паоло…
— Ваше преосвященство?
— Я тебя понял правильно. — Кардинал не поднял головы. — Ты не за неё беспокоишься.
Росси выпустил дым в открытое окно.
— Нет, конечно, — согласился он. — Их специалисты будут в подвале Ордена рядом с нами. И всё, что они там увидят, включая наших людей, включая Мендосу, включая то, как мы работаем, — всё это ляжет на стол Лопесу.
— Я знаю.
— Знаете и всё равно зовёте.
— Зову, — сказал Конти. Потому что тогда отвечать будут двое, — согласился кардинал.
Росси хмыкнул.
— Ваше преосвященство, я скажу грубо. Вы предлагаете повязать его кровью.
— Я предлагаю, — сказал Конти, — чтобы у Церкви было два кулака и одна рука. Формулировка не моя. Так говорил брат Сальваторе, когда был жив.
— Брат Сальваторе говорил это про Ватикан времён Пия.
— И с тех пор Ватикан не изменился ни на йоту.
Росси поднялся.
— Только имейте в виду одно, ваше преосвященство. — Брат-экзекутор взял со стола фотографию, посмотрел на неё ещё раз и положил обратно. — Его люди в том подвале будут смотреть не только на объект.
— А на кого?
— На нашего придурковатого героя Мендосу, — сказал Росси. — Кто-то копает под подполковника по делу Веракрус. Кто именно — не скажу, но в мае кто-то трижды поднимал наши материалы по мексиканскому направлению за тот период. Запросы шли из секретариата Папы.
Он пошёл к двери.
— Паоло.
Росси обернулся.
— Готовьте бумаги, — сказал Конти. — Запрос в Конгрегацию я подпишу завтра. Дата — третий четверг следующего месяца.
— Место?
— Решите сами. Что-нибудь, о чём я потом смогу сказать, что не знал.
Росси наклонил голову и вышел. Кардинал остался один. Свет за окнами стал медным, потом красноватым. На улице зажглись фонари, и по стене напротив поползли отражения фар. Он сидел, положив ладонь на закрытую папку, и смотрел на фотографию, лежавшую отдельно: женщина в сером пальто выходит из подъезда и поправляет ремень сумки. Через какое-то время он перевернул снимок лицом вниз.
* * *
Интерлюдия IX. Себестоимость.
Интерлюдия IX. Себестоимость.
Новосибирск. Филиал «Astana Medicare», переговорная на двенадцатом этаже. Шестнадцатый год после Контакта.
Переговорную обустраивали лет двенадцать назад — в те времена, когда на «Astana Medicare» свалилось столько денег, что их не считали даже бухгалтеры, а уж дизайнеры уже тем более. Это было заметно во всём. Овальный стол из чёрного ореха на четырнадцать мест занимал почти всю комнату. Из четырнадцати кресел сейчас были заняты только три — и от этого переговорная казалась ещё больше и дороже, чем была на самом деле. Панорамное остекление во всю стену открывало Новосибирск.
Внизу город лежал под мартовской серой кашей: чёрные от копоти сугробы теснились вдоль Красного проспекта, машины ползли по мокрому асфальту, а между высотками висел тот особенный северный свет, в котором день вроде бы уже начался, но солнце всё ещё не решило, стоит ли ему появляться. За Обью, далеко на горизонте, белел купол термоядерной станции. На дальней стене медленно обновлялась карта загрузки филиалов. Шестьдесят одна страна, почти миллион двести капсул. Вся карта была залита красным – очередь словно переливалась через экран. Кравцову иногда казалось, что каждый красный пиксель — это человек. Конкретный человек, который не дождётся своей очереди на омоложение, не получит лечение вовремя, не успеет попасть в капсулу до того, как его болезнь перейдёт черту, за которой уже ничего нельзя будет исправить.
Впрочем, примерно так оно и было.
Технического директора звали Ержан Мукашев. Ему было пятьдесят четыре, и прилетел он из Астаны с папкой, которую готовил три недели. Папка была бумажной. Он оставался единственным человеком во всей структуре «Astana Medicare», который по-прежнему возил с собой бумажные документы. Кравцов за это его уважал.
Аватарка Майкрофта висела на боковом экране в углу. Сегодня он был в чём-то тёмном, почти неприметном, что означало – Майкрофт считает переговоры важными, скучными и неприятными.
Кравцов курил дешёвые сигареты. Отвратительные и вонючие. Он привык к их вкусу лет сорок назад, ещё в девяностые, и когда фабрика объявила, что прекращает выпуск этой марки, Кравцов просто купил фабрику, и продолжил выпуск. Дешёвые сигареты, таким образом, пережили несколько экономических кризисов, несколько смен правительства и Контакт.
— Владислав Дмитриевич, — сказал Майкрофт. — Третья сигарета за час.
— Пятая, — не оборачиваясь, ответил Кравцов.
— Я считаю с обеда.
— А я с утра. — Он стряхнул пепел в тяжёлую стеклянную пепельницу. — Ты что-то хотел сказать?
— Я вам повторяю это раз в месяц. Вы сорок два года курите. Лёгкие соответствуют возрасту с поправкой на процедуру, но текущий темп даёт прирост риска по сердечно-сосудистой группе примерно на одиннадцать процентов в год.