Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб поглядел в тёмное окно, за которым стыла ночь и ждал у ворот терпеливый Радим, а где-то на краю города тихий Лука смолил при свече лодку, храня в сторожке слово невидимого кольца.

Завтра в полдень ему подадут перо. А нынче ночью у него впервые за всё это время появился не просто третий выход – появилась мысль о союзнике. О том, чтоб связать одной верёвкой троих, кого кольцо порознь наметило на слом, и этой верёвкой захлестнуть ту тонкую шею, что одна на всех. Оставалось малое и страшное: протянуть руку вчерашнему врагу прежде, чем завтрашний полдень вложит в его собственную руку перо, подписывающее ему приговор.

И вся невозможность задуманного встала перед Глебом в полный рост. У него была не неделя на этот союз, не месяц – у него была одна ночь. Одна эта ночь, покуда за окном стынет тьма, а к полудню Жильцов вернётся с пером и подьячим. За эту ночь Демьяну – не отдохнувшему, обмёрзшему, может статься, уже примеченному северцевским соглядатаем – надо было не просто снова выйти в город. Надо было отыскать того северцевского, подойти к вражескому убийце в темноте, не получив ножа в бок, сказать пароль, показать Гаврилин узел, передать волку-князю слово о союзе – и вернуться с ответом прежде, чем рассветёт. Задача была из тех, что не решаются. А решать её было надо, потому что иначе завтрашний полдень решит всё сам, и не в Глебову пользу.

Глеб поглядел на Демьяна, только что вернувшегося из стужи, отогревавшего у огня побитые морозом руки, – на единственного своего, кого он уже нынче послал в пекло и кого сейчас должен был послать снова, в ту же ночь, не дав и обсохнуть. Слова застряли у него в горле. Но за окном стыла та единственная ночь, и другой у него не было.

– Демьян, – проговорил Глеб тихо. – Отдышись у огня. А после… после придётся тебе нынче же выйти опять. В последний раз. И в самый тяжёлый.

Глава 13 Чужими руками

Демьян отдышался у огня, отогрел красные, побитые морозом руки – и стал собираться обратно в ночь.

Он делал это молча, обстоятельно, как делает солдат всё, что положено делать без разговоров: подтянул опояску, сунул за голенище короткий нож, за пазуху – ту самую бечёвку с вывернутым Гаврилиным узлом, размял в горсти застывшие пальцы. Ни слова упрёка, ни вздоха. Только раз, натягивая тулуп на едва зажившее плечо, поморщился – и тут же согнал с лица, чтоб барин не увидел. Но барин увидел. Барин всё видел.

– Плечо, – сказал Глеб тихо. – Дай гляну напоследок.

– Плечо держит, барин, – ответил Демьян, не давая. – Само дойдёт, куда пошлёшь. Ты мне лучше ещё раз слова повтори, чтоб я их, замёрзши, не перепутал. Замёрзший человек, он памятью дурак.

Глеб повторил. Медленно, по одному, вбивая, как вбивают приказ, от которого зависит жизнь: найти того северцевского, что таился нынче у заводи, подойти в темноте, не получив ножа, сказать – «тот лекарь, что князю сына резал и спас, велел кланяться», показать узел, передать князю слово. Слово было короткое, Глеб выносил его весь вечер, покуда ждал Демьяна, и обкатал до гладкости: у нас с князем один враг на двоих, в три кольца; кто натравил князя на канцлера, тот и меня осиротил, и князя после в расход пустит; порознь нас сожрут поодиночке, а вместе есть чем ухватить; лекарь помнит княжий долг за сына и зовёт не милостыню просить, а долг востребовать – союзом. И назад, с ответом, до рассвета.

– Понял, барин, – сказал Демьян, когда Глеб кончил. – Складно. Волк умный, поймёт. – Он натянул шапку по самые брови. – А не поймёт да велит меня в снег зарыть – так я тебе оттуда весть уж не подам, не обессудь. – Сказал он это без страха, буднично, как о погоде, и от этой будничности у Глеба сжало горло.

Он проводил Демьяна до нижних сеней, дальше нельзя было – дальше начинался двор, где на морозе стыли Радимовы серые да ходил ночной караул. Постоял, глядя, как тяжёлая, чуть кособокая от больного плеча фигура растворяется в синей морозной тьме, за угол людской, к калитке для дворни, откуда солдату, ходившему за припасом, был ход невозбранный. Демьяна выпускали свободно: он был канцлеров человек при канцлеровом лекаре, за ним не глядели, как за самим Глебом. В этом была вся горькая соль – единственную свою верную спину Глеб мог послать куда угодно именно потому, что её не берегли.

В сенях стоял лютый холод, изо рта валил пар, и Глеб ещё постоял там, в стылой темноте, слушая, как затихают в снегу тяжёлые шаги, как далеко скрипнула и глухо стукнула калитка для дворни. Двор затих. Мороз к ночи забрал крепко, небо над крышами вызвездило, крупно, колюче, и в этой ясной злой стуже единственный верный ему человек уходил делать дело, из которого возвращаются не все, – а он, лекарь, оставался в тепле, за стенами, при чужой умирающей жизни, и не мог пойти вместо. Он привык всё делать сам, своими руками. Посылать других в темноту, а самому ждать было для него внове и горше всякой раны.

«Иди, солдат. И вернись. Я тебе слово дал – не считать тебя в убыток. Так дай же мне его сдержать хоть раз».

Он вернулся к себе. Гриша дремал у двери, привалясь к косяку; на топоток вернувшегося Глеба приоткрыл один глаз, повёл им – лекарь на месте, всё смирно, – и снова осел в дрёму. Соглядатай устал. Соглядатаю невдомёк было, что стеречь надо не того, кто перед ним, а того, кто только что ушёл за угол людской.

И потянулась ночь.

Глеб не ложился – не смог бы, даже вели ему лечь: тело перевалило уже за ту черту, за которой усталость перестаёт быть сном и делается ровным глухим гудением во всех костях. Он поднялся наверх, к волку, потому что там всё равно надо было быть, надо было длить, поить, слушать, а ещё потому, что наверху, у постели, было единственное место, где его не сторожил Гриша. Старик лежал всё так же – на самом дне, недвижный, с редким клокочущим дыханием, с пустотами между вдохами, в которые Глеб всякий раз вслушивался. Волк доживал. И доживал не по дням – по часам, и часы эти Глеб отсчитывал теперь двойным счётом: сколько ещё продержится крыша над его головой и сколько осталось до полудня, когда под эту гаснущую руку подложат перо.

Он сидел у изголовья, держал два пальца на чужой жиле и слушал ночь. За стеной, во дворе, потрескивал костерок серых – Радим не уходил, Радим сидел вороном на суку, ждал, когда сердце под Глебовой рукой станет. За другой стеной, где-то в глубине дома, скрипели половицы под ногами ночной прислуги, ходили с обходом сторожа, брехнула и смолкла собака. А на груди у Глеба, под рубахой, у самого тела, лежало сложенное письмо – три кольца, гладкий обод, приговор ему, писанный, когда ему было шесть. Он чуял его кожей, как чуют горячий уголь. Носить эту бумагу было всё равно что носить за пазухой собственную смерть, и всё же он носил, потому что положить её было некуда: обыщи его Гриша или Жильцов, найди этот лист – и не понадобится уже ни полудня, ни пера.

Дом вокруг спал тяжёлым сытым сном, каким спят большие богатые дома, знать не знающие, что творится в их верхних покоях. Где-то в людской похрапывали вповалку, на поварне доцеживала жар остывающая печь, роняя в тишину редкие уголья, скреблась за стеной мышь. За обмёрзшим окном спальни лежал синий безлюдный двор, и у самой калитки всё тлел костерок серых – не гас, не разгорался, светил ровно, как светит терпение того, кому некуда спешить. Глеб изредка вставал, отирал ладонью наледь со стекла и глядел вниз, на это жёлтое неживое пятно. Радим не спал тоже. Двое не спали в эту ночь на весь огромный дом – он наверху, у смертной постели, и пепельщик у ворот, – и стерегли оба одно и то же: чужой последний вздох. Только Глебу тот вздох был погибелью, а Радиму – сигналом к охоте.

А в глубине, под усталостью, под страхом, под двойным счётом, ворочался холодный.

Он не спал в эту ночь – в ту ночь, когда Гаврилин узел пошёл гулять по городу к северцевским рукам. Мертвец в Глебе чуял, что его собственная тайная метка, его почерк, отправился туда, к его же дому, к его же выучки людям, и от этого в холодном поднималось глухое, тягостное томление – не голод крови, к какому Глеб притерпелся, а нечто тише и хуже: тоска. Тоска возвращения. «Мой узел пошёл домой, а я нет, – слышал Глеб в себе без слов. – Мои руки развязали бы его там на счёт раз, а тебя, лекарь, ещё зарежут, покуда ты его развяжешь. Пусти меня. Хоть глянуть». Глеб придавливал это – не угрозой, не выгодой, а тем усталым, привычным уже владением собой, каким лекарь держит лицо над безнадёжным: тихо, ровно, без спора. «Лежи. Домой тебе нельзя. Твой дом теперь я».

1501
{"b":"982732","o":1}