– Пустят. – Острожский улыбнулся, и в улыбке была спокойная сила того, кто открывает любые двери. – Со мной за спиной пустят куда угодно. А робеть – не робей, в этом и хитрость: на робкого простого лекаря никто и не подумает, что он видит насквозь. Тебя будут не бояться, тебя будут жалеть и не замечать. Лучшего глаза не выдумаешь. – Он поднялся, давая понять, что разговор подходит к концу, и снова чуть бережнее, чем встал бы здоровый, и Глеб снова это заметил и снова не показал. – Начнём с малого. Есть человек, к которому я тебя пошлю на днях. Сам он зовёт лекарей от ломоты в костях, лечится, жалуется. А мне нужно знать другое: не врёт ли он, что болен. Не прикидывается ли немощным, чтоб его не трогали, пока он втихую плетёт против меня. Сходишь, посмотришь его тело – и скажешь мне правду, какую тело покажет. Болен он или ломает комедию. Вот и всё. Справишься?
– Справлюсь, ваше сиятельство, – сказал Глеб. – Это я смогу. Тело – оно и впрямь не врёт.
– Вот и славно. – Канцлер удовлетворённо кивнул, и вещь снова легла на место, новый человек снова был прибран и определён к делу. – Аникей назовёт тебе имя и день. Иди, отдохни, ты с лица спал. И за солдатом приглядывай, мне верные люди дороги – и твои в том числе. Хорошего человека я в обиду не дам. Ты теперь мой.
«Ты теперь мой. Вот и сказано вслух. Без угрозы, тепло, по-отечески – и оттого вернее всякой цепи».
Глеб поднялся, поклонился – ниже, чем поклонился бы ровне, поклоном облагодетельствованного простака, – и пошёл к двери.
И уже у самой двери канцлер окликнул его – легко, вдогон, как окликают, вспомнив пустяк.
– Да, Глеб Андреич. Чуть не забыл. Ты ведь лекарь хороший, настоящий, я вижу. – Острожский смотрел на него через комнату, и взгляд его стал ленивым и пристальным разом. – Если вдруг занеможет кто из совсем близких мне людей – ты не откажешь старику глянуть? По-свойски. Я своему домашнему лекарю, признаться, не больно верю, стар он, глаза не те. А тебе – поверю. Глаз у тебя молодой и точный.
И тут Глебу понадобилось всё, что он умел, чтобы не дрогнуть лицом.
Потому что кто из совсем близких в устах одинокого старого человека, у которого, может, и близких-то нет, означало одно. Означало – он сам. Острожский, не говоря прямо, нащупывал, прикидывал: а сгодится ли этот молодой точный глаз, если однажды понадобится осмотреть его собственное тело. Он ещё не звал лечить своё сердце. Он только пробовал ногой лёд – можно ли будет, если что, ступить.
Он сам подводит меня к своему сердцу. Медленно, кругами, не признаваясь даже себе. Боится своей болезни и боится довериться, и потому ходит вокруг да около, прощупывает. Если я кинусь – да, ваше сиятельство, конечно, дайте гляну – он насторожится: с чего лекарь так рвётся к его телу? А если откажусь – упущу то, к чему сам же и шёл. Тонко. Тоньше всего, что было. Тут одно неверное слово – и либо петля на шее, либо упущенный единственный путь к нему.
– Гляну, ваше сиятельство, – сказал Глеб без рвения и тут же опустил тему, будто не придал ей значения. – Кого укажете, того и гляну, на то и лекарь. Хоть близкого, хоть дальнего. Тело у всех устроено одинаково и врёт одинаково.
И вышел, не дав канцлеру прочесть на своём лице ничего, кроме усталой готовности служить.
А в коридоре, в гулкой рассветной тишине, на ковре, что глотал шаги, Глеб остановился на один удар сердца и позволил себе одну ясную мысль, прежде чем спрятать и её.
Он будет посылать меня читать чужие тела для своей власти. А я буду ходить, и смотреть, и докладывать столько правды, сколько нужно для его доверия. И всё это время буду ждать одного: когда он сам, своими руками, кругами, страхом своим – подведёт меня к своей груди. К своему сердцу, которое уже у меня в кулаке, а он и не знает. Острожский, ты ищешь себе верный глаз. Ты его нашёл. Хуже глаза ты в свой дом не приводил никогда.
Он спрятал и эту мысль и пошёл к себе – к спящему Демьяну, к тёплой чужой перине, в золотую клетку.
Глава 7 Тело не врёт
Имя Глебу назвал Жильцов – на третье утро, когда Демьян уже сидел в постели и бранился, что лежит без дела.
– Тарас Игнатьевич Хвощов, – сказал управляющий, застав Глеба у больного, и произнёс имя так, будто выкладывал на стол карту. – Дворянин, не из первых, но при дворе был вхож, при должности по соляному откупу. Полгода назад занемог – ломота в костях, говорит, ходить не может, света не выносит. Откланялся, заперся в усадьбе за городом, лечится. И вот ведь беда: с тех пор как занемог, к нему зачастили люди, которых его сиятельство видеть рядом не любит. Тихо так зачастили, по-родственному, по-соседски. Болеет человек – навещают болящего, кто ж осудит.
– И его сиятельство хочет знать, – сказал Глеб, не поднимая глаз от повязки Демьяна, которую перематывал, – вправду ли болеет.
– Быстро схватываешь. – В сухом голосе Жильцова мелькнуло одобрение. – Его сиятельство хочет знать, лежит ли Хвощов оттого, что не может встать, или оттого, что под видом немочи плетёт, чего вставши не сплетёшь. Болезнь – она ведь удобная ширма. Лежачего не трогают, к лежачему не придерёшься, лежачий вне игры, его жалеют. А он тем временем собирает у одра тех, с кем стоя сходиться боязно. – Он чуть склонил голову. – Ты поедешь туда лекарем. От его сиятельства, по доброте: прослышал, мол, что сосед хворает, прислал хорошего лекаря – безвозмездно, из приязни. Хвощов не откажет, отказать в таком – самому себя выдать. Ты его посмотришь. И скажешь мне одно: болен он по-настоящему или ломает комедию. Тело покажет. Ты по телам читать умеешь, его сиятельство в тебя верит.
Глеб закончил с повязкой, выпрямился.
– А если вправду болен?
– Тогда так и скажешь: болен. – Жильцов пожал плечами. – Его сиятельство справедлив. Болен – значит, не врёт, значит, и впрямь немощь; умысла нет, и спрос с него другой. А ломает комедию – значит, здоров и опасен, и тогда уж не обессудь. Ты не суди, лекарь. Твоё дело – глаз. Суждение – не твоё. Тебе же легче.
И ушёл, оставив Глебу имя и тяжесть.
Демьян, слышавший всё, проводил управляющего взглядом и сплюнул бы, будь силы.
– Не нравится мне это, барин, – сказал он глухо. – Вас лекарем сделали, а посылают вынюхивать. Придёте к человеку как спаситель, а уйдёте как доносчик. Хвощов этот вам в ноги кланяться будет, что прислали доброго лекаря, а вы его этими же руками и… – Он не договорил, отвернулся. – Грязное дело, барин. Не по вам.
Не по мне. Демьян прав, как всегда прав солдатской прямотой. Я ремесло своё знаю одно: вскрыть, выпустить дрянь, зашить, поднять. Спасать. А меня посылают тем же ремеслом губить – посмотреть человека и доложить, чтоб его сожрали. Они мой дар вывернули наизнанку. То, чем я тянул людей с того света, теперь должно толкать их туда.
– Грязное, – согласился Глеб вслух. – Только выбора нет, Демьян. Откажусь смотреть – стану канцлеру без надобности. А без надобности я тут не проживу и месяца, и ты со мной. Поеду. Посмотрю. – Он помолчал, и в нём шевельнулось холодное, расчётливое. – Глаз и язык у меня свои. Тело я прочту, а сколько из прочитанного отдать наверх, решу сам.
Демьян посмотрел на него снизу, с подушки, и в больном лице мелькнуло что-то похожее на облегчение.
– Вот это другое дело, барин. А то я уж испугался, что вас перекуют под них.
– Перекуют, если дамся. – Глеб накинул кафтан. – Лежи. К вечеру вернусь.
Ехал Глеб в простой крытой повозке из канцлерских, и всю дорогу за окошком тянулась осень. Город кончился незаметно: сперва редели дома, потом пошли убранные бурые огороды, потом поля под низким серым небом. Тракт раскис от вчерашнего дождя, колёса чавкали, повозку валко покачивало. Деревья по обочинам стояли наполовину голые, ветер сносил с них последний лист, и лист лип к мокрым стёклам. Возница, канцлеров человек, всю дорогу молчал и не оборачивался, и это молчание тоже было приставлено – запоминать, куда лекарь ездит и сколько там сидит.