– Знаю.
– Тогда не ходи один вечерами.
– Ольга.
– Что.
– Ты сейчас беспокоишься или считаешь?
Она задержалась в дверях ровно на вдох.
– Считаю, – сказала она. – Мне невыгодно, чтоб тебя сломали до третьего круга. Я на него уже подписалась.
И пошла к своим тяжбам, не оборачиваясь.
Глава 12 Месть
Месть Аскольда пришла не кулаком и не огнём. Такие, как он, бьют тоньше: чужими руками и по тому, что жертве дороже её самой.
Через два дня после ночного зала Глеба нашёл на улице приказчик Лабазникова и сказал, что хозяин просит зайти. Купец принял его не в конторе, а в задней комнате, и не сел сам, и Глебу не предложил.
– Ко мне вчера приходили, – сказал он.
– Кто?
– А не назвались. Человек в хорошем платье. Посидел, поговорил о торговле, о ценах на соль. А между делом обронил, что водить дружбу с опальным Калитиным – портить себе вес в городе.
– И что вы?
– А я сказал, что вес свой сам считаю. – Лабазников поглядел на него исподлобья. – Только ты пойми, боярич. Он ко мне не грозить пришёл. Он пришёл посмотреть, дрогну я или нет.
– Дрогнули?
– Нет. Слово я держу, поручительство не отзову. – Купец помолчал. – А ты осторожнее. На тебя давят через меня, и давят из больших. Мелкие так не ходят: мелкие грозят, а этот просто посидел.
Глеб поблагодарил и вышел. Сам не бьёт. Пустил в ход родовые связи. А через день он вернулся в каморку и с порога увидел, что был не один. Ничего не пропало. Работали аккуратно. Только мешок лежал завязанным на другую сторону, а он вязал всегда к себе. И тюфяк был подвёрнут не с того угла.
Он постоял, оглядывая свою нищую клеть.
– Ищите, ищите, – сказал он вслух пустой комнате.
Осколок он тут не держал никогда: тот лежал дома, в подполе, за кладкой. Только сам обыск был важнее находки. Тут не воровали. Тут вынюхивали.
И вот тут он похолодел, и не за себя. Копнёт всерьёз, выйдет на орденский слух – и снова наведёт Печатников. А второго чтения, теперь подготовленного, ему не пережить.
Значит, надо было остановить. Убить нельзя: на виду. Сломать нельзя: род. Оставалось отбить охоту копать. И он опять взялся за то же, что всегда. Где у него тонко?
В гордости. В имени первого ученика, любимца, будущего избранника покровителя. Туда и целить. Не в тело – в имя. И осторожно: ударишь грубо – огрызнётся доносом.
***
А покуда Глеб думал, его настигла другая. Он шёл через двор в сумерках, когда дорогу заступила Эльжбета.
Не одна, со своей всегдашней стайкой, но в этот раз стайка держалась поодаль, а она шагнула вперёд сама. И что-то в ней переменилось со дня первой стычки. Не презрение теперь несла. Оценивающий интерес, в котором презрения было ровно поровну с любопытством.
– Калитин. Говорят, ты уложил Аскольда.
– Аскольд споткнулся.
– Ночью. В зале. Одним ударом. – Она не слушала. – Аскольд врёт, что споткнулся, а дружки его болтают другое. Что бездарь свалил Скалу голыми руками.
– Дружкам померещилось.
– Может, и померещилось. – Она шагнула ближе, разглядывая его, как разглядывают непонятную вещь. – Я хочу знать, правда это или брехня. Потому что если правда – ты не тот, за кого себя выдаёшь. А я не люблю, когда меня обманывают видом.
Глеб смотрел на неё спокойно, и спокойствие это давалось не даром. Опасно. Она умна не книжным умом Ольги, а звериным чутьём, и она учуяла несоответствие. Бездарь не валит Скалу. Значит, либо брехня, либо бездарь не бездарь. Она пришла проверить.
– В темноте всякий навернётся, – сказал он. – А его дружкам хочется, чтоб вышло страшнее. Скучно же признавать, что первый ученик просто упал.
– Складно.
– Я бездарь, госпожа Эльжбета. Зерно у меня Пыль, любой судья на турнире это подтвердит. Откуда бездарю валить Скалу? Сами подумайте.
– Сама и думаю, – отрезала она, не сводя с него глаз. – И вот что надумала.
– Слушаю.
– Бездарь, которого травят три года, так не держится. Бездарь сжимается, заискивает, ноет. А ты ходишь, будто тебе на всех плевать.
– Мне не плевать.
– И на меня плюнул. На дорожке. Хотя я могла тебя стереть. – Она склонила голову набок, и в этом было что-то кошачье. – Бездари так себя не ведут, Калитин. Так что ты либо самый дерзкий дурак в Академии, либо что-то прячешь.
– И к чему вы склоняетесь?
– А вот это мне и стало интересно. – Эльжбета чуть улыбнулась. – Раньше я хотела тебя сжить. А теперь хочу разгадать.
Она ушла, а Глеб постоял во дворе. Ненависть была проще. От ненависти закрываешься стеной. А это заставляло её смотреть, искать и копать.
– Разгадывать во мне нечего, госпожа, – сказал он. – Нищий боярич, переживший тяжёлый год. Вся загадка.
– А что не сжимаешься?
– А сжиматься надоело. Терять больше нечего, вот и держусь прямо. Это не дерзость. Это всё, что у меня осталось.
Эльжбета смотрела на него долго. И вдруг уголок её губ дрогнул в чём-то, что не было ни презрением, ни злостью.
– «Терять нечего», – повторила она. – Знаешь, Калитин, в этом даже что-то есть.
И тут же спохватилась, и лицо снова застыло в привычной надменности.
– Но ты мне всё равно противен. Нищий, оборванец, выскочка. Теперь – любопытный противный.
Она развернулась и бросила через плечо:
– Увидимся на турнире. Я иду на первое место. И если ты вправду не пустышка – может, мне будет с кем там сойтись.
– А если пустышка?
– А если пустышка – вылетишь в первом круге, и я о тебе забуду.
Она ушла, унося свою стайку. А Глеб остался во дворе. Один копал грубо, через связи и обыски. Другая смотрела. И обоим оставалось дойти до одного и того же.
***
Он нашёл Аскольда на другой день. Нарочно, при людях, в людной галерее между занятиями. Подошёл сам и заговорил так, чтоб слышали вокруг, но негромко, будто доверительно.
– Аскольд. На два слова.
Первый ученик дёрнулся, и в глазах вспыхнула злоба – он не забыл ночь. Но сорваться при свидетелях на бездаря, который подошёл мирно, значило уронить лицо. Он сдержался.
– Чего тебе, Пыль.
– Я слышал, кто-то наведывался к моему поручителю. И в мою комнату кто-то заглядывал, искал.
– Мне-то что?
– Не знаю, кто. Может, и не ты. – Глеб говорил, глядя ему в глаза. – Но если вдруг ты – подумай вот о чём. По-дружески.
– Ну?
– Ты метишь на турнир, чтоб тебя заметил твой высокий покровитель. Чтоб попасть в столицу. Так? Об этом вся Академия знает, ты сам и раструбил.
Аскольд молчал.
– А теперь представь. Турнир, все смотрят, покровитель глядит списки. И вдруг наружу выходит, что первый ученик, гордость Академии, вместо боя Силой копает под нищего бездаря. Обыски устраивает. Поручителей запугивает.
– Никто не поверит.
– Поверят охотно, потому что это скучнее подвига, а скучному верят легче. – Глеб выдержал паузу. – И скажи: понравится это твоему покровителю? Он ведь ищет сильных и достойных, чтоб взять под крыло. Мелочные бойцы, воюющие с нищими исподтишка, ему зачем?
Аскольд побагровел, открыл рот – и закрыл. Потому что Глеб ударил точно в то, что было ему дороже мести.
– Один слушок, что Аскольд опустился до травли Пыли, – и пятно. Прямо перед тем, как тебя будут оценивать.
– Ты мне угрожаешь, бездарь? – процедил Аскольд тихо, чтоб не слышали.
– Что ты. Советую. – Так же тихо. – По-дружески.
– И что советуешь?
– Хочешь свалить меня – свали на арене, при всех, Силой. Это достойно, это все поймут, это тебя украсит перед покровителем. А копать исподтишка – себе дороже. Тебя же первого и запачкает. – Глеб чуть качнул головой. – Подумай. Ты умнее, чем кажешься, когда злишься.
И отошёл, оставив его переваривать. Он не обольщался, что вражда кончилась. Аскольд возненавидел его крепче прежнего.
Но копать исподтишка теперь поостережётся: слишком многим рискует. А значит, Глеб купил себе главное – тишину до арены. Аскольд будет ждать арены, чтоб раздавить его честно, на глазах у покровителя. Что Глебу и нужно. Дожить до арены.