Дверь за ним затворилась мягко, без стука.
Глеб стоял среди вспоротой соломы и слушал, как оседает в нём сказанное. Ход был из тех, что не ломаются медициной. Жильцов не грозил, не пытал, не ждал больше конца похорон. Жильцов подводил под него дотошного чужого лекаря – того, кто станет глядеть тело канцлера не Глебовыми глазами, а своими, свежими, наученными, и искать в мёртвом волке ровно то, чего Глеб намолчал приказным: чужую руку. А чужая рука там была. Сидела в последнюю ночь у самого сердца старика, замедляла удар, тянула к бездействию. Её следа на теле нет – эхо не оставляет рубца, – но дотошный собрат, читающий жилу за жилой, мог наткнуться на другое: на кровопусканье не по правилам, на синяк от прекардиального удара, на десяток мелких неправильностей, из которых складывают не тот приговор, что нужен Глебу.
Клетка сжалась ещё на прут, и сжал её не мертвец волк, а живой ходок, споро, наперёд, покуда Глеб бегал играть в союзы.
Внизу зашёлся кашлем Демьян.
Глеб узнал этот кашель через стену, через шум дома, – глухой, рвущий нутром, тот, что поднялся у солдата ещё в задних сенях перед вылазкой. Он сошёл вниз. Демьян сидел на приступке у поварни, ссутулясь, придавив ладонью левый бок, и лицо у него было нехорошее – серое, с испариной, с той сухой краснотой на скулах, что не от мороза. Глеб положил ему руку на лоб раньше, чем поздоровался. Горячо. Уже не подходило – пришло.
– Ворочусь, говоришь, – просипел Демьян и криво усмехнулся в бороду. – Вот и воротился, барин. Живой. Я уж думал, придётся мне тебя из волчьего логова за ноги таскать.
– Жар у тебя, солдат. Настоящий.
– Пустое. – Демьян попробовал встать, качнулся, сел обратно, и в глазах у него мелькнуло то, чего он больше всего стыдился, – собственная немощь. – Отлежусь. Ты на меня не гляди нынче, барин. У тебя вон учёный лекарь к вечеру да ходок за спиной. За себя гляди. Я потерплю.
И это его тихое солдатское «я потерплю» легло Глебу поперёк горла хуже всех Жильцовых угроз. Он держал ладонь на горячем лбу единственного человека в этом доме, кому доверял спину, и считал под ней то, что считать не хотел. Жила частила, скакала. Жар не спадал, а лез вверх. Не застуженная кровь – хуже. Так занимался у безселезёночных тот самый пожар, которого Глеб боялся с того стола, где вынимал Демьяну разорванную селезёнку: пустяковый жар, что здоровому нипочём, у этого мог за ночь пойти вразнос, спалить нутро изнутри и убить вернее сабли. Он видел такое на войнах – как крепкие мужики сгорали за сутки от пустячной царапины, если раньше лишились того малого мягкого комка в левом боку, что стоит у крови на страже. И знал, чем тут пособить. Почти ничем. Ни травы, ни ножа против такого огня, когда он занялся, нет ни у него, ни во всём этом веке. Только сбивать жар, поить, держать в тепле да гнать от мороза – и ждать, переломит тело само или сдастся. Якорь грелся у него под ладонью чужим недобрым жаром и уверял, что потерпит. А наверху остывал в парадном гробу волк, и к вечеру ехал дотошный собрат читать по мёртвому телу чужую руку, и где-то за синей дверцей с тремя рыбами была Ольга, до которой не дотянуться, и панна Эльжбета трепала его имя в поминальной очереди, и на груди жгло смертное письмо в три кольца.
Глеб снял ладонь со лба и выпрямился. Уходить надо было всё равно. В церкви стыл волк, к вечеру ехал дотошный собрат, и не встань Глеб над тем телом – Жильцов кончит его прежде, чем Демьянов жар решит своё. Выходило по-старому, по-подлому: чтоб не сгинуть самому и не дать сгинуть делу, он оставлял того единственного, кому доверял спину, в тот самый час, когда лекарь в нём кричал не отходить от солдата ни на шаг. Он и прежде так платил своими. Тем и был проклят – что всякий раз выбирал многих, а рядом оставлял догорать одного.
– Сиделку к нему, неотлучно, – бросил он проходившей бабе, и лекарской мягкости в голосе не осталось, один приказ. – Поить тёплым без роздыху, обтирать уксусом. Полезет жар выше – отвар ивовой коры, я сам отмерю. На мороз не пускать, к дверям не подпускать. Захрипит грудью тяжелей или зайдётся – бегом за мной, где б я ни был. – Он обернулся к Демьяну и тому, что рвалось у солдата поперёк, хода не дал. – Лежать. Не блажь, солдат. Приказ лекаря, а лекарю ты слушаться обещал. Прикрой мне спину нынче одним – тем, что доживёшь до моего возвращения.
И пошёл в церковь, к остывшему волку, встречать вечер и учёного собрата, что станет читать по мёртвому телу то, чего Глеб ему читать не даст. Уносил в себе три огня разом: догорающего внизу Демьяна, дотошного лекаря к ночи и чужую мёртвую руку, что жила в нём и в свой час чуть не убила старика вперёд болезни. С тем и шёл наверх – считать чужую смерть, покуда своя, живая, догорала у него за спиной.
Глава 17 Двое над телом
Наверху, в убранной чёрным спальне, волк лежал уже не волком – парадной куклой в открытом гробу, в шитом золотом мундире, при звёздах и лентах, с восковыми руками, сложенными на груди поверх образка. Свечи горели ровным столбом, не качаясь, – окна законопатили, выстудили ладаном, и в неподвижном этом воздухе тело держалось хорошо, не спешило портиться на морозе нетопленой комнаты. Глеб стоял у изголовья, там же, где просидел месяц, и в последний раз, пока никого не было, читал покойника чужими глазами – теми, что вот-вот войдут в дверь.
Он не трогал тела. Тронуть – значило подправить, а подправить он не мог: за спиной, у двери, уже приткнулся вернувшийся от церкви Гриша, и всякое лишнее движение лекаря над телом легло бы после в чужой доклад. Да и незачем. Следы, которые станет искать дотошный собрат, стереть было нельзя, не изувечив тела, а изувеченное тело – это уже не улика, это признание. Оставалось одно: не прятать следы, а объяснить их прежде, чем их прочтут не так.
Он перебрал их в уме, как перебирают инструмент перед резкой. На левой руке, в локтевом сгибе, – затянувшийся уже разрез жилы, которым он в ту ночь отёка спускал кровь, разгружал залитое сердце. След чистый, лекарский, но кровопускание из локтя посреди сердечного удушья учёный человек может назвать и самоуправством: не так, мол, не там, не по правилам. На груди, слева, под мундиром – кровоподтёк, желтоватый уже по краю, от кулака: прекардиальный удар, которым он на десятый день заводил остановившееся сердце. Синяк от крепкого удара по груди мёртвого сановника. Объясни-ка чиновному, отчего у первого человека державы под орденами кулаком бито.
Он и собирался объяснить. По совести, по науке, как велел с усмешкой Жильцов. Вся беда была в том, что совесть и наука в этом деле глядели в одну сторону, а нужда Глеба – в другую, и стык между ними и был той щелью, в которую собирались его загнать.
За дверью зашумели, задвигались. Глеб отступил от гроба на положенный шаг, сложил руки, опустил голову – скорбный лекарь при отработанном теле. Дверь отворилась, и Жильцов ввёл гостя.
Гость был мал ростом, сух, немолод, в тёмном форменном сюртуке Врачебной управы с потёртыми локтями. Лицо остренькое, книжное, с той старческой дальнозоркостью, что заставляет держать всё на отлёте; на носу – очки в железной оправе, за очками – глаза выцветшие, но живые, цепкие тем особым цепким интересом, какой Глеб знал в себе и в немногих подобных. Этот человек любил тела больше, чем людей. Это было видно с порога – по тому, как он, не глянув ни на Жильцова, ни на Глеба, ни на образа, прошёл прямо к гробу и склонился над покойником с живым, почти нежным любопытством, будто к нему привели наконец давно обещанного интересного больного.
– Свиридов, – бросил он в сторону, не оборачиваясь, никому в особенности. – Александр Матвеевич. Из управы, тело освидетельствовать. А ты, стало быть, тот лекарь, что его сиятельство пользовал. – Он и это сказал телу, а не Глебу, вглядываясь в восковое лицо канцлера. – Молод. Ну-ну.
– Глеб Калитин, – сказал Глеб.
– Калитин, – повторил Свиридов рассеянно, уже не слушая, уже весь в теле. Он снял очки, протёр их полой, надел снова, и от этого движения сделался ещё книжнее, ещё дальше отсюда. Пальцы у него были длинные, чуткие, в старческих пятнах, и легли они на лоб покойника так, как ложится рука мастера на знакомый инструмент. – Так. Помер, стало быть, третьего дня. Держат хорошо, выстудили умно. Кто выстудить велел?