– Барич, – процедил Стужин. – Он же тебя продал. Он же дверь им откроет.
– Он не продал, – сказал Глеб. – Его купили дочкой, а это не одно и то же. Продавший выбрал. А этому выбора не дали – ровно как не дают мне, ровно как не дали тебе. Ты вон полгода ходил, гадал, чем ты хуже тех, кто поддался. А вот чем: тебе грозили только твоей жизнью, и ты устоял. А ему – жизнью дочки. Устоял бы ты, Стужин, кабы у них была твоя дочь? – Стужин молчал, и по лицу его прошла тень. – То-то. Убери саблю. Убьём его – сделаем ровно то, чего венец и хочет: покажем всем в этом дому, что и мы такие же, что и у нас за спину бьют, что и к нам прибиваться страшно. И дом мой рассыплется не от их ножа, а от нашего. Нет. Мы иначе.
Он повернулся к Игнату, что глядел на него, не веря, что ещё жив.
– Слушай меня, Игнат, – сказал Глеб. – Дочку твою я тебе не ворочу, врать не стану, – она за снегами, у них, мне до неё не дотянуться. Но и мертвецом тебя не сделаю, и за порог не выкину. Ты останешься. Будешь жить, работать, есть мой хлеб, как ел. И глядеть будешь, как велели, и весть слать будешь – только весть эту тебе теперь давать буду я. Что мне надо, чтоб они про меня думали, – то ты им и снесёшь. Понял? Был ты их глазом у меня – станешь моим языком у них. Так и дочку, глядишь, дольше проживёт, покуда ты им нужен и покуда с тебя толк. А как сможем – достанем и дочку. Не обещаю скоро. Обещаю – не забуду.
Игнат глядел на него, и в перепуганном, изломанном лице его проступало то, чего Глеб добивался и от Стужина, и от всех, кто к нему приходил, – не благодарность даже, а первая, недоверчивая, отчаянная преданность человека, которому вернули хоть каплю выбора там, где выбора не было.
– Барин, – только и выговорил он. – Барин.
– Иди, – сказал Глеб. – Работай. И спи спокойно, коли сможешь. Тут за спину не бьют.
Парень вышел, шатаясь. Стужин загнал саблю в ножны, поглядел на Глеба долго, по-новому.
– Дурак ты, Тихий, – сказал он, но сказал не так, как давеча Радим, а иначе, с угрюмым уважением. – Оставил в дому вражьи глаза.
– Оставил, – согласился Глеб. – Свои вражьи глаза, которые теперь глядят, куда я велю. Их у венца много, Ростислав. Всех не выловишь, а выловишь – новых пришлют, и всё через дочек да матерей, через живое. Ножом тут не отобьёшься. Тут надо, чтоб им у нас было слаще служить, чем им. Чтоб их же подсылы к нам прикипали. Вот тогда паутина и обернётся. – Он поглядел в окно, на слободу, на тающий снег. – Они берут любовью, Стужин. Дочками, жёнами, тем, что дорого. Думают, любовь – слабое место, за него и держат. А я так скажу: то, чем берут, тем и держатся. Придёт день – их подсылы выберут нас, потому что мы им дочек не режем. Вот это и есть моя война. Не сабли. Это.
Стужин поглядел на него ещё, качнул головой – не то осуждая, не то соглашаясь, – и пошёл к своим саблям, к обороне двора, которую Глеб только что назвал не главной.
Таисья у двери стояла долго, глядя вслед ушедшему Игнату, и рука её на рукояти ножа разжималась медленно, нехотя. А после подошла к столу, молча придвинула Глебу остывшие щи и поправила лучину, чтоб свет падал на бумагу. Не сказала ничего, и не надо было: это был её знак, что приняла. Новое правило дома – своих за спину не бьём, даже когда своими стали вражьи глаза.
Глеб придвинул к себе лист. К вечеру мёртвая нога ныла так, будто он не сидел весь день у окна, а сутки простоял в ледяной воде, и Гора на дне отзывалась ещё тусклее прежнего: он платил за каждое прочитанное за день лицо той же монетой, что за огонь, – только медленнее и незаметнее. Даже сидячая его война ела его по капле. Он отёр глаза и стал думать над первой вестью, какую пошлёт венцу устами их же подосланного. Соврать в лоб было нельзя – венец не дурак, проверит через другую руку, а не сойдётся, так убьёт и Игната, и дочку его в тот же день. Надо было не солгать, а обронить: подсунуть им правду, вывернутую боком, слушок, что Игнат будто сам подслушал, – чтоб поверили не оттого, что сказано, а оттого, что сами додумались. Война шла своим ходом. Он вёл её сидя, пером, прикованный мёртвой ногой к камню, – а теперь ещё и чужими глазами, обёрнутыми на того, кто их подослал.
Глава 11 Хищница
Весна пришла в столицу раньше, чем на север, – с грязью, с капелью, с тем гнилым теплом, от которого тает снег и обнажается всё, что под ним таилось всю зиму. И вместе со снегом сошла с двора учтивость: Зориных теперь травили в открытую.
То, что зимой делалось шёпотом и намёком – непозванное приглашение, суховатый поклон, застрявшее под сукном прошение, – к весне обрело голос и бумагу. Пришло из Ордена приглашение – слово ласковое, а по сути повестка: не угодно ли роду Зориных прислать кого от себя ответить на некоторые вопросы касательно связей с боярином Калитиным, за коим ныне числится дело о запретной Печати. Ласковое приглашение, за которым стоял костёр. Явиться – значило дать себя допрашивать орденским, которые умели вытянуть из человека больше, чем он знал; не явиться – значило признать себя виновным заочно. Аграфена, прочтя, велела тянуть, отписываться болезнью, а Ольге сказала прямо: это конец нашей тихой войны, Оленька. Теперь пойдёт война громкая, а её мы не потянем, нас мало.
Ольга это знала. Она знала и другое: что подниматься надо, покуда есть на что, а на что подниматься – ещё не собрано, сеть только-только начала стягивать разорённых в узел, и всякий лишний месяц был на вес золота, а месяцев ей не давали. Она сидела над этим второй день, перебирая нити, прикидывая, кого можно двинуть, кого укрыть, где взять время, – когда доложили, что к ней с визитом, без зова, без предупреждения, пожаловала Эльжбета.
Ольга отложила бумаги – и правая рука на миг застыла над столом: запястье ныло тупой, знакомой уже болью, той, что приходила после бессонных ночей над списками да картами. Война ела и её – не зубами, чернилами. Этого визита она не ждала. Она велела принять, а мельком подумала, что Аграфена наверняка слушает из смежных покоев, сквозь тонкую стену: старуха, войдя в дело, не пропускала теперь в доме ни одного разговора. Что ж. Лишний свидетель не помешает.
Эльжбету она знала давно и не любила той чистой, ясной нелюбовью, какой не любят равного и опасного соперника. Аристократка без большого рода за спиной, но с амбициями на два рода. Красивая той беспокойной красотой, что не греет, а тревожит, Эльжбета всю жизнь пробивалась сама – умом, языком, чутьём на чужую слабость, острым до жестокости. При дворе её боялись и звали за глаза кошкой: гладит, покуда ей нужно, а после без предупреждения пускает когти. И была меж ней и Ольгой ещё одна, не придворная линия – Глеб. Обе знали, что другая знает. Никогда о том не говорили. Оттого визит без зова был вдвойне тревожен.
Эльжбета вошла, как входит человек, привыкший, что перед ним встают, – и оглядела покои Ольги быстрым, всё замечающим взглядом: бумаги, что Ольга не успела спрятать, усталость на лице хозяйки, стынущий дом.
– Не встаёшь, – заметила она вместо приветствия, садясь без приглашения. – Правильно. Береги силы, Зорина, они тебе нынче понадобятся. Я на минуту, я не гостить. – Она улыбнулась, и улыбка была красивая и недобрая. – Пришла поглядеть, как ты тонешь. Любопытно же.
– Гляди, – сказала Ольга ровно. – Только со стороны плохо видно. Подойди ближе – замочишься.
Эльжбета засмеялась – коротко, с искренним удовольствием.
– Умеешь огрызаться. Всегда за это тебя... уважала, скажем так. – Она откинулась в кресле, разглядывая Ольгу, как разглядывают занятную вещь. – Ну давай начистоту, времени у обеих мало, а врать друг другу нам с тобой смешно. Тебя топят. Орден прислал повестку – да-да, я знаю, у меня везде уши, ты не одна тут с сетью. Тебя топят за твоего списанного мальчишку, за то, что ты, умница, зачем-то встала за него горой, когда всякая разумная давно бы отступилась. И вот чего я не пойму, Зорина, за тем и пришла. – Она подалась вперёд, и в глазах её зажглось то хищное, беспокойное любопытство, что было в ней сильнее всех страстей. – Ради чего? Он же покойник, твой Калитин. Или всё равно что покойник – сидит за снегами в глуши, без Силы, без денег, без имени, ждёт, покуда за ним придут. Я его знала, Ольга. Знала эту породу – гордый, злой, себе на уме, тащит всё сам. Красиво пропадать умеет, а вот побеждать... За такого не тонут. За такого молятся да плачут, а после хоронят и живут дальше. А ты – идёшь ко дну. Умная, холодная зорина наследница – ко дну, за мальчишку. Это на тебя не похоже, и это меня, признаться, гложет.