Ольга у стола сказала:
– Уведомления ушли двадцать восьмого.
– Ушли.
– Стало быть, в столице и в губернском присутствии лежат две бумаги, где написано, что в казённой экспедиции приняты бумаги в трёх пудах, а самих бумаг нет, – сказала она. – И тот, кто их принял и записал, назавтра удавился.
– Именно так, сударыня, – сказал Свиридов. – И я вам как чиновник скажу, что это хуже для них, чем если бы он донёс. Донос можно опровергнуть. А нумер в реестре опровергнуть нельзя, его можно только вычеркнуть, а вычеркнутый нумер в реестре виден за версту.
Он выпил.
– Я подам своё первого, как обещал, – сказал он. – И, молодой человек, я вам нынче в третий раз скажу то, что говорил в марте и в сентябре: вы плохо выглядите. Только нынче я к этому прибавлю: не помирайте до февраля. К февралю по вашему свидетельству придут трое, я это узнал наверное, потому что бумага уже пошла и её не остановишь. Трое казённых медиков, с предписанием, и они станут вас мерить. Ежели вы к их приезду будете мёртвый, они измерят труп и напишут «истощение».
***
Гладкий пришёл в ночь на седьмое декабря, и пришёл он один.
Его увидел Ефимка с гребня, и Ефимка не свистнул на два колена, а сбежал вниз и сказал Стужину на ухо, потому что не знал, как про это свистеть.
Он шёл по большаку пешком, в чёрном, без шапки, и снег под ним не проминался.
Он прошёл через всё займище, между землянками, где спали четыреста человек, и не остановился ни у одной, и никого не тронул, и собаки не залаяли, и это на дворе после вспоминали чаще всего: собаки не залаяли.
Он подошёл к воротам и стал.
Стужин поднял двор молча, без крика, и мужики встали вдоль ограды с рогатинами, и Фалалей стал у воротного столба, и никто не сказал ни слова.
Глеб вышел на крыльцо, взял фонарь и пошёл к воротам.
– Не ходи, – сказал Стужин.
– Пойду, – сказал Глеб. – Он не за тем.
Он подошёл к створам и стал по эту сторону, в двух шагах, с фонарём в руке.
Между ними были доски в два вершка и кованый засов, смазанный салом два месяца назад его собственной рукой.
Гладкий стоял.
Глеб ждал.
Он ждал, что тот скажет – про то, что они не устают, про то, что дом их подарок, про то, что ему надо спать. Он ждал этого и заранее знал, что ответит, и приготовил ответ ещё в июле.
Гладкий не сказал ничего.
Он стоял по ту сторону створов, и ни пара, ни дыхания, ни движения, и Глеб поднял фонарь выше и стал глядеть на него так, как глядел бы на больного, и не нашёл, как не нашёл в июле: ни жилы, ни шевеления кожи.
Осечка.
– Ты говорить будешь? – сказал Глеб.
Тихо.
– Ты приходил трижды и всякий раз говорил, – сказал Глеб. – По весне, летом и через своего с очками. Ты мне говорил вежливо, и я тебе за это, дурак, был почти благодарен, потому что вежливое можно слушать. – Он опустил фонарь. – А нынче ты пришёл молча. Стало быть, вам больше не о чем со мной говорить.
Гладкий поднял руку.
Он поднял её не быстро и не медленно и положил ладонь на створ ворот, с той стороны, на уровне груди.
И повёл ею – коротко, вправо-влево, на одном месте.
Глеб стоял в двух шагах и смотрел на эту руку через щель между досками.
Он видел это движение третий раз в жизни.
Первый раз – в июле, у дровяника, когда гладкий стоял и глядел на займище, и Глеб тогда не понял, отчего у него дёрнулось под ложечкой.
Второй раз – в подполе, в третьем часу ночи шестнадцатого сентября, когда плотник Дмитрий стоял босой у нижнего венца и вёл ладонью по бревну, и вёл не по стене, а к черте.
– Стужин, – сказал Глеб, не оборачиваясь и не повышая голоса. – Уводи людей от ограды. Всех. И буди Аглаю.
Глава 19 Страж
Стужин увёл людей от ограды в четыре приёма и без крика, как уводят скотину от воды.
Сперва он снял тех, кто стоял у самых створов, после – тех, кто был по углам, после – баб от поварни, и только после этого сам отошёл на десять шагов и стал, опершись на рогатину.
– Отошли, – сказал он. – Все.
– Аглаю, – сказал Глеб.
– Разбудили. Идёт.
Аглая пришла в тулупе на рубаху и в валенках на босу ногу, и волосы у неё были не убраны, и она их не убирала.
Она встала не рядом с Глебом, а на сажень позади и сбоку, там, откуда видно и его, и створ, и долго молчала.
Гладкий стоял по ту сторону ворот и вёл ладонью по доске.
Коротко, вправо-влево, на одном месте, на уровне груди.
– Ну, – сказала Аглая. – Погляди на него ещё раз, лекарь. Только не на него, а куда у него рука.
– Вниз, – сказал Глеб. – Ниже, чем стоит.
– Ниже.
– Он не на меня глядит.
– Он на тебя и не глядел ни разу, – сказала Аглая. – Ни в июле, ни нынче. Ты у ворот с фонарём торчишь, а он через тебя, как через пустое место.
Глеб поднял фонарь и посветил в щель между досками.
Свет лёг на чёрное сукно и на руку, и рука была человеческая, с ногтями, и ногти были подстрижены.
– Он щупает, – сказал Глеб.
– Он край ищет, – сказала Аглая. – Как пёс у чужого амбара ходит и носом ведёт, где доска тоньше. Не за тобой пришёл. За низом.
– Он знает, что там низ?
– Он не знает. Он чует. – Она подтянула тулуп. – Ты по себе меряй. Ты за версту чуешь, у кого в брюхе нехорошо, а не спрашиваешь, как у него кишка называется.
Глеб стоял и глядел на руку.
Он ждал слова и не дождался ни в первый час, ни во второй.
Гладкий не переступил ни разу.
Снег под ним лежал ровный, нетронутый, и на этом ровном снегу не было и следа от того, как он пришёл сюда через всё займище.
– Слышь, – сказал Стужин сзади. – Мужики просятся. Двадцать человек. Говорят, вдесятером створ откроем, вдесятером и порешим.
– Нет.
– Я так и сказал. Я спросить обязан.
– Скажи им, что порешить его нечем, – сказал Глеб. – Его резать – всё равно что резать голенище. Крови не будет и толку не будет.
– Мужикам этого мало.
– Тогда скажи, что я не велел.
Стужин ушёл и вернулся.
В пятом часу Ефимка сидел на гребне и глядел не мигая, и после клялся, что не мигал.
Он говорил: стоял, стоял – и не стало.
Не ушёл, не повернулся, не растаял: моргнул мужик один раз, и на дороге пусто, и снег на дороге лежит белый и нетоптаный, и следа с той стороны ворот нет ни одного.
– Ефимка, – сказал Стужин снизу. – Ты глядел?
– Глядел.
– Точно глядел?
– Глядел, – сказал Ефимка и заплакал, и ему было четырнадцать лет.
***
Утром засов не пошёл.
Захар взялся, дёрнул, налёг плечом, повис на нём всем весом – и засов стоял в скобе, как влитой.
– Барин, – сказал он. – Тут не мороз.
– Погоди.
Глеб подошёл и положил ладонь на железо.
Железо было холодное, как всякое железо в декабре, и в этом холоде не было ничего особенного.
А сало было.
В октябре он смазал этот засов сам, своей рукой, при всём дворе, и с тех пор засов ходил мягко и не скрежетал.
Нынче сало на скобе лежало серым и сухим, как мел, и когда Захар подцепил его ножом, оно не смялось и не размазалось, а отскочило чешуйкой и покатилось по снегу.
Глеб поднял чешуйку и растёр между пальцами.
Она рассыпалась в пыль.
– Сало так не мёрзнет, – сказала Марфа от поварни. – Я сорок лет сало кладу. Оно на морозе твердеет, а не сохнет. Оно тут будто год под ветром лежало.
– Год, – сказал Глеб.
Он поднёс пальцы к носу.
Не пахло ничем.
Он потёр пыль о рукав и постоял, глядя на створ – на то место в двух вершках над скобой, где вчера ходила ладонь.
Полоса была видна.
Доска на ней была светлее, чем вокруг, и сухая, как в июле.
– Кипятку, – сказал он.
Кипятком отлили скобу, и засов пошёл, и Захар выругался с облегчением, а Стужин не выругался.
– Он что, ворота ел? – спросил Захар.
– Он брал, что дают, – сказал Глеб. – Ему дали три золотника сала.
– На что оно ему?