Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Или три дня, – сказала Ольга.

***

Прорыв подошёл ближе в ночь на двадцать четвёртое.

Он не двинулся с выгона – двинулось то, что из него выходило.

Первых увидел Ефимка на гребне, в четвёртом часу, и не закричал, а сбежал вниз и разбудил Стужина, потому что так было велено.

Их было девять.

Они шли не по большаку, а полем, наискось, и шли к свету: на выгоне под гребнем горело восемь костров, и восемьсот человек спали вокруг них.

Стужин поднял двор в четыре минуты.

– Рогатины! – орал он, идя вдоль ограды. – Фалалей, десять человек на левый край! Захар, бабам орать нельзя, скажи попу, пусть поёт, они на голос не идут, они на свет идут! Ефимка, гони скотину внутрь, скотину они любят!

Глеб вышел с фонарём и стал у ворот.

Он стоял и не шёл вперёд, и это было единственное, что он мог сделать полезного, и он это знал: у него не было ни Печати, ни Горы, ни силы в руках, и в драке он стоил меньше всякого мужика с рогатиной.

Он остался у ворот и стал делать своё.

– Сюда! – кричал он. – Кто ранен – сюда, к воротам, на свет! Не в темноту! Марфа, кипяток к крыльцу! Таисья, полотно рвать!

Взяли их за полтора часа.

Взяли не чисто: они не бегут и не боятся, и их надо валить и держать, и рогатина против них годится, а топор нет, потому что после топора они шевелятся частями.

Мужики из беженцев, которые пришли с самого прорыва и видели это в третий раз, работали лучше своих, потому что уже знали, куда бить.

Фалалей на левом краю держал двоих один, покуда не подошли, и держал их черенком, положив плашмя, и после этого у него была порвана рука от локтя до кисти.

Кузьма светил одной рукой и не отошёл.

Из своих не погиб никто.

Из беженцев погибли двое: старик, спавший у самого края, и баба, которая побежала к скотине.

Мальчишку девяти лет вынесли с прокушенным бедром, и Глеб работал над ним при трёх свечах два часа и не отдал, и на рассвете сказал матери, что нога останется, но парень станет хромать.

Он вышел на крыльцо в седьмом часу и сел на ступень, потому что стоять больше не мог.

Двор был грязный, мокрый и полный людей.

У ворот складывали то, что осталось от девяти, и складывали в яму за поленницей, и поп читал над ней, и по нему было видно, что он не знает, можно ли над этим читать, и читает на всякий случай.

Аглая села рядом.

– Ты руки помыл? – сказала она.

– Помыл.

– Покажи.

Он показал.

– Трясутся, – сказала Аглая.

Глеб поглядел на свои руки.

Они тряслись – мелко, ровно, как трясутся руки у человека, который двое суток не спал и три часа резал.

Он смотрел на них долго.

– Кривая, – сказал он.

– Что?

– Они трясутся, – сказал Глеб.

– Ну трясутся. Ты двое суток не спал.

– Ты не поняла, – сказал он. – Они трясутся. Они с апреля не тряслись ни раз.

Аглая замолчала.

Она взяла его руку в свои и держала, и они сидели так на крыльце, покуда мимо носили воду.

– Не радуйся, – сказала она наконец.

– Я не радуюсь.

– Радуйся, – сказала Аглая. – Я передумала.

***

Человек от Воронцовых приехал двадцать восьмого октября, в полдень, и приехал он чисто.

Он приехал в дорожной карете с гербом, при двух верховых, и верховые были не наёмные, и он не стал заезжать во двор, а остановился на дороге и послал вперёд человека спросить, примет ли боярин Калитин.

Глеб велел принять и вышел сам.

Приезжий был лет сорока, в хорошем городском, и он поглядел на двор – на выгон под гребнем, где стояло восемьсот человек, на котлы, на монахов у печей, на свежую яму за поленницей, на Фалалея с перевязанной рукой, – и снял шляпу.

– Боярин Калитин?

– Он самый.

– Я управляющий делами дома Воронцовых, – сказал приезжий. – Мне велено передать вам вопрос и получить ответ, и не велено ни грозить, ни предлагать.

– Спрашивайте.

Управляющий достал из бумажника сложенный лист.

Глеб узнал его сразу: это была четвертушка, одна из тех, что уходили по подворьям, обтрёпанная по краю и с чужими пометками на обороте.

– Это дошло до нас девятого числа, – сказал управляющий. – Не по почте. Дошло через нашего кучера, которому дал это на постоялом человек, которого он не знает. Мой хозяин прочёл и велел проверить, и я проверял семнадцать дней.

– Что проверили?

– Три вещи, – сказал управляющий. – Что вклад за упокой рода Калитиных внесён в июле, а род объявлен пресёкшимся в сентябре. Что в казённой экспедиции губернского правления двадцать второго октября принят под расписку тюк с бумагами весом три пуда. И что дом номер девять по Каменной улице в столице стоит за родом, пресёкшимся девять лет назад, и что в этом доме топят.

Он сложил лист.

– Всё три подтвердились, – сказал он.

Глеб стоял.

– Тогда спрашивайте, – сказал он.

– Вопрос один, – сказал управляющий. – И я вам его передам теми словами, какими мне велено, потому что за слова я не отвечаю. – Он поглядел Глебу в лицо. – Мой хозяин спрашивает: наш камень в подмосковном погас в сентябре. Скажите, боярин: это у нас или это у всех?

Глеб поглядел мимо него – на дорогу, на гребень, на дым от восьми костров.

Потом он повернулся к дому и крикнул:

– Артём! Тащи седьмой раздел и чернильницу. И скамью вынеси, человек с дороги.

Глава 18 Дома

Воронцовский управляющий уехал на другое утро и увёз с собой список седьмого раздела, переписанный за ночь в четыре руки, и расписку в получении, которую он подписал сам, не дожидаясь просьбы.

– Я подпишу, – сказал он, беря перо. – Я семнадцать дней проверял и знаю, чего эти бумаги стоят. Ежели я после скажу, что не брал, вы меня этой распиской и убьёте.

– Не убью, – сказал Глеб. – Я вам её дам вторым списком, чтоб у вас была своя.

Управляющий поглядел на него поверх пера.

– Отчего?

– Оттого, что вам в столице придётся объяснять, откуда бумага, – сказал Глеб. – А ежели у вас на руках расписка, вы объясните в одну строку: взял под расписку у Калитина, число такое-то. Это неудобно, но это не подло, и за это вас не выгонят.

Управляющий переписал расписку сам и сам подшил её в свой бумажник, и после этого впервые за весь разговор сел, хотя ему давно вынесли скамью.

Через две недели стало ясно, что он не соврал ни в одном слове.

Ноябрь пошёл на дворе так, как ноябрь и должен: с грязью, стянутой к утрам ледком, с тем ветром, который на выгоне стоит от гребня стеной.

Из восьмисот человек к пятому числу осталось четыреста.

Ушли те, у кого была куда идти: к родне, в Кириллов, на юг, за реку. Осталось четыреста тех, кому идти было некуда, и Глеб велел рубить не избы, а землянки в откосе под гребнем, потому что землянка теплее и ставится в два дня, а на избу нет ни времени, ни леса.

Пятого же числа пришло первое письмо от Дома.

Оно пришло не от Воронцовых.

Оно пришло от Раевских, было писано управляющим, вежливо и осторожно, и в нём спрашивалось, не согласится ли боярин Калитин указать, к кому из лекарей или травниц он относится с доверием, ибо в подмосковном имении Раевских второй год не восходит у младшего сына, а средства прежние действия не оказывают.

– Они спрашивают лекаря, – сказала Ольга, прочтя.

– Они спрашивают, есть ли надежда, – сказал Глеб. – Лекарь – это чтоб не унижаться.

Он взял перо и ответил в четыре строки: надежды в лекарях нет, потому что дело не в мальчике; средства не действуют не оттого, что дурны; а ежели Дом Раевских желает знать, отчего именно, то у боярина Калитина есть об этом бумага в семи разделах, и он её пошлёт по первому слову, но пошлёт не тайно и с распиской.

– Ты им ставишь условие, – сказала Ольга.

– Я им ставлю цену, – сказал Глеб. – Даром они не прочтут. Даром прочтёт управляющий и положит под сукно, потому что за прочитанное тайно никто не отвечает. А за расписку отвечают.

1643
{"b":"982732","o":1}