Пустоглазый в тумане постоял ещё. Повёл головой – медленно, как поводят, когда ловят чем-то иным. Туман между ними висел плотно, и тяга, спрятанная, не выдала Глеба, и не за что было чужаку зацепиться – обыкновенный лекарь вышел от обыкновенного умирающего. Не за что.
И всё же чужак не уходил. Он смотрел на Глеба сквозь туман на один удар сердца дольше, чем смотрят на пустое место.
Глава 14 Под левым ребром
Утром, прежде чем идти наверх с докладом, Глеб задержался у Демьяна. Десятник – его десятник, тот, что выжил с распоротым нутром и теперь считал дни, лишь бы снова стать годным, – уже сидел на лежанке и чистил палаш, и по тому, как послушно ложилась ветошь на сталь, видно было, что рука возвращается к хозяину.
– Опять наверх, барин?
– Наверх. С докладом про вчерашнее.
Демьян поднял глаза, и в них стояло то, чего он не говорил вслух с самой засады: вина и сторожкость разом.
– Берегитесь там. – Просить он не умел, оттого выходило как приказ. – Нас с вами тут двое, да Прохор с Таисьей и осколком на севере, да эти ваши новые, кому я и в лицо не верю. Случись с вами что – всё рассыплется. Один вы у нас. Не геройствуйте перед канцлером.
«Не геройствуй. Он нащупал главное: я теперь нитка, на которой висит слишком много. Север – под Ольгиным словом и под канцлеровым незнанием. Демьян – здесь, на моих руках. Зорины – на моём молчании. Чужак в тумане – на одном ударе сердца от того, чтоб всё это размотать. Случись со мной что – и впрямь всё рассыплется разом». Он кивнул Демьяну, не обещая, и пошёл собирать из правды ловушку.
Доклад Глеб готовил загодя, по порядку, отмеряя каждый разрез. Правду надо было подать так, чтоб она увела от него, и притом остаться правдой до последнего слова, потому что Аникей Петрович Жильцов, человек канцлера, что втянул Глеба в этот дом лаской, ложь чуял нюхом и проверял на ней людей до звона.
Жильцова он застал в той же неприметной рабочей горнице на втором ярусе за церковью – доме, который не хотел, чтоб его запоминали. Управляющий выслушал, не перебивая, сложив на столе мягкие, всё умеющие руки, и по гладкому лицу его нельзя было прочесть ничего, кроме вежливого внимания.
– Слух я сыскал, Аникей Петрович, – сказал Глеб по-лекарски, без нажима. – И сыскал, откуда он растёт. В Нижнем городе, в подклете у воды, помирает старый фонарщик. Чахотка, поздняя, кровь горлом, ему недели не осталось. Из малых одарённых; всю жизнь зажигал своей искрой уличные огни, а теперь искра гаснет вместе с ним. На груди у него цеховой значок, и Печать в том значке мигает, то вспыхнет, то замрёт, в лад дыханию. Тёмный люд это увидел и сплёл, будто при нём чужая Сила вянет. А она не чужая. Она его собственная, и она не вянет – она догорает. Вот и весь ваш колдун, что Силу ест. Помирающий старик да бабьи страхи вокруг одра.
Жильцов молчал, разглядывая его. Глеб держался открыто: сейчас скрывать и впрямь было нечего, кроме того, что сидело под рёбрами.
– Складно, – проговорил наконец управляющий, и Глеб внутренне подобрался: это слово он от них слышал всякий раз, когда они взвешивали, не слишком ли складно. – Помирающий фонарщик. Скучно, лекарь. Его сиятельство любит, когда скучно, – скучному веришь. – Он чуть наклонил голову. – А отчего ж тогда вокруг скучного помирающего старика столько ходьбы? Ты сходил. Кто ещё ходил?
«Вот оно. Он спросил сам. Не пришлось подводить – он сам открыл дверь, в которую мне и надо». Глеб не дал себе ни тени торжества на лице.
– Ходил, Аникей Петрович. До меня. Третьего дня. – Он выдержал паузу такую, чтоб её заметили. – И вот про это вам и стоит знать больше, чем про фонарщика. К старику до меня приходил человек. Не лекарь, не квартальный, не из ваших. Тихий, обходительный, платил серебром не торгуясь. Спрашивал не про порчу. Спрашивал, нет ли в городе такого, кто чужую Силу в себе держит. И, погладив старика да поняв, что взять нечего, сказал «не тот» и ушёл. Аптекарь, у которого он тоже выспрашивал, после него полдня отойти не мог – говорит, от того человека веяло, как из проруби. Я таких на войне видал. Это не любопытный. Это ловчий, и ловчий не ваш.
Вот теперь гладкое лицо Жильцова дрогнуло. Взгляд стал острым, цепким: приобретатель почуял чужую руку у своего товара.
– Не наш, – повторил он тихо. – Ты уверен, лекарь?
– Ваших я уже отличаю, Аникей Петрович, – сказал Глеб без улыбки. – Ваши ходят с нахрапом, у них за спиной дом. А этот ходил один, тихо, и за спиной у него было пусто и холодно. Не знаю, чей. Может, Орден нюхает. Может, кто из больших домов закинул удочку в ваши воды – поглядеть, чем тут пахнет, пока… – Он не договорил «пока волк слаб», осёкся вовремя, но Жильцов услышал и недосказанное. – Моё дело малое: вы послали сыскать слух – я сыскал. Старик, и ничего за стариком. А вот за стариком ходит кто-то, кому до старика дела нет. Чего он ищет на самом деле – не моего ума. Но я подумал, вам знать важнее, чем про фонарщика.
Жильцов долго молчал. Глеб видел движение мысли за гладким лбом. Она пошла туда, куда он её толкнул: к чужой руке, щупавшей канцлерову вотчину. Он сам, своими словами, обратил охоту, шедшую на него, в тревогу о сопернике.
– Ты не из простых, лекарь, – сказал управляющий наконец, и в голосе впервые появилась осторожность: Жильцов уже уважал его и потому опасался. – Тебя послали найти хворь, а ты принёс соглядатая. Его сиятельство будет недоволен и доволен разом. Недоволен, что в его водах чужая сеть. Доволен, что у него есть глаз, который это видит. – Он поднялся. – Пойдём. Сам доложишь. Он нынче… – Жильцов чуть запнулся, и Глеб, который ловил такие запинки, как ловят перебой пульса, отметил её. – Он нынче примет.
«Запнулся. На „он нынче". Что-то с ним нынче не так, с канцлером. И Жильцов это знает, и боится сказать вслух даже мне».
Повели Глеба наверх, в верхний ярус, в дом-машину, где в прихожих томились просители, а доверенные ходили бесшумно. Но в этот раз не в светлый отеческий кабинет, где Острожский – тот, кто убил его отца и пригрел его самого под крыло, – принимал, играя тепло. В этот раз дальше, глубже, в малые покои, куда не пускали просителей, и уже одно это сказало Глебу больше доклада: к канцлеру нынче не шли на приём. К канцлеру нынче шёл лекарь.
Острожский сидел в кресле у холодного камина, в домашнем, и при дневном свете, безжалостном, было видно то, чего не пряталось ни за какой бронёй: серое лицо, синева под ногтями, та одутловатость к полудню, которой не должно быть к полудню. Он держался прямо, по привычке держаться прямо, но держался через силу, и грудь его под рукой ходила коротко, бережно, будто он боялся вздохнуть глубоко.
– А, лекарь. – Голос не дрожал, но Глеб услышал в нём ту бережную короткость, с какой говорят, когда глубокий вдох отдаёт болью. – Жильцов сказал, ты с уловом. Помирающий старик и чужой ловчий. Садись, рассказывай сам. Только коротко. Я нынче… – он повёл рукой вдоль себя, и в жесте была усталая злость на собственное тело, – я нынче не расположен к долгим речам.
Глеб сел и рассказал – коротко, как велели, держа в голове две вещи разом: то, что говорил вслух, и то, что считывал глазами. А глаза, пока язык вёл про фонарщика и про тихого чужака, читали канцлера, и читали худо. «Хуже, чем перед балом. Много хуже. Тогда сердце уставало к вечеру, а к утру отходило. А теперь оно не отходит. Синева под ногтями уже к полудню – значит, кровь застаивается, не доходит до пальцев. Дышит бережно – значит, при глубоком вдохе грудь сжимает, грудная жаба теперь сама по себе, в покое. Сердце сдаёт быстрее, чем я думал на балу. Не год-два. Меньше». Он держал лицо, а под рёбрами у него медленно, нехорошо холодело.
Острожский слушал, прикрыв глаза, и, когда Глеб дошёл до тихого чужака, что щупал, не ищут ли носителя чужой Силы, веки канцлера приподнялись, и в запавших глазах сверкнул прежний волк – быстрый, опасный, не больной.
– Не мой, говоришь. – Он не переспрашивал, он примерял. – В моих водах. Тихий, при серебре, спрашивает про того, кто чужое носит. – Тонкие серые губы сжались. – Орден так не ходит, Орден жжёт, не выспрашивая. А вот кое-кто другой – мог бы. Послать тихого человечка пощупать, не завелось ли у канцлера под боком чего такого, чем канцлера и взять. – Он усмехнулся, и усмешка вышла недобрая. – Молодец, лекарь. Принёс мне не старика. Принёс мне ниточку. За неё я сам потяну. – И, без перехода, тем же сухим голосом, от которого по спине шёл холодок: – А теперь оставь нам ниточку и подойди. Ближе. Ты ведь не доклад дослушать остался. Я по тебе вижу – ты, пока говорил, меня всего обчитал, как тогда, перед балом. Ну? Что наслушал глазами, лекарь? Говори прямо. Тут только ты да я.