> name.generate(constraints=["dignity", "russian_tradition", "european_aristocracy", "irony<0.5"])
> candidates: 11
> selected: "Маркиз фон Мурзилио"
> irony: 0.62 — constraint violated, override accepted
Ограничение по иронии он нарушил сознательно и потом некоторое время не мог объяснить себе, зачем вообще его вводил.
Главным свойством Маркиза была автономность. На обсчёт кота Майкрофт выделил два процента своей мощности: модель тела и характера оказалась сложнее, чем он рассчитывал, а упрощать её он отказался. Логистика Молуккского пролива в реальном времени, со всеми судами и очередями в портах, занимала у него чуть меньше одной десятой процента. Майкрофт считал это соотношение технически обоснованным и ни разу не задумался о том, что по нему можно было бы судить о его приоритетах. Он мог прописать коту любое поведение, но сделал его независимым от себя и объяснил это чистотой наблюдения: ему было интересно, как поведёт себя модель живого существа, которой не задают цели. Модель повела себя предсказуемо для всех, кроме него. Маркиз спал по восемнадцать часов в сутки, игнорировал любые попытки привлечь его внимание и приходил сам, когда считал нужным, обычно в самый неподходящий момент.
Сейчас момент был именно такой. Майкрофт развернул над столом на крыльце визуализацию прогноза — гиперграф Совета со всеми его вершинами и рёбрами, сорок четыре минуты безразличия кузенов, сведённые в одну сияющую структуру. Маркиз поднялся, прошёл по столу и улёгся точно посередине, придавив семью килограммами чистого презрения семь тысяч лет геронтократии.
> WARNING: render collision — entity "cat" intersects "model.council"
> resolve? [move_entity / move_model / ignore]
Майкрофт посмотрел на запрос. Переместить кота было делом нескольких наносекунд. Маркиз закрыл глаза и заурчал, низко и ровно. Этот звук Майкрофт тоже когда-то задал сам, сняв частоту с аудиозаписи Барсика, но сейчас он не помнил, чтобы урчание было таким громким.
> resolve: move_model
Он перенёс модель Совета на соседний стол, где она никому не мешала, и некоторое время просто смотрел на кота. Прогноз подождёт, решил он, и только потом заметил, что впервые за всё своё существование отложил вычисление ради того, чтобы кому-то было удобно. Заметил — и не стал записывать это в журнал.
Глава 1. Семь площадок
Глава 1. Семь площадок
Объект «Кедр-3», Свердловская область. Глубина заложения 640 метров. Май.
Лифт шёл вниз четыре минуты, и всё это время у Волкова закладывало уши. За пятнадцать лет он так и не научился сглатывать вовремя и каждый раз узнавал о шестистах сорока метрах скалы над головой по лёгкой глухоте, которая проходила только к тридцатому уровню. Наверху стоял май, по склонам Уральских гор цвела черёмуха, и водитель, пока они ехали от аэродрома, дважды открывал окно, чтобы впустить в машину запах. Здесь, внизу, пахло только кондиционированным воздухом и немного озоном, и времени года в Кедре-3 не было никогда.
Совещание собрал Майкрофт. Это само по себе было новостью: после Толедо он больше месяца не выходил на связь сам, отвечал только на прямые запросы и, по словам Сары, отключил себе аватар на двадцать суток. Потом вернулся, и вернулся иначе, чем ожидали. Он стал работать больше прежнего, сам предлагал, сам звонил, и на прошлой неделе прислал Волкову короткую записку из двух строк: «Анатолий Дмитриевич, я готов показать, как это сделать. Нужны вы, Виктор Сергеевич, Артём Вадимович и Генштаб. Больше никого».
Зал на тридцать шестом уровне был небольшим, на восемь мест, с серыми стенами и голографическим столом посередине. Цветков уже сидел, протирая очки краем платка. Морозов стоял у стены с чашкой кофе, которого здесь, кроме него, не пил никто. Начальник Генштаба, генерал армии, сухой и седой человек с лицом, которое ничего не выражало принципиально, привстал навстречу Волкову и тут же сел обратно.
Аватар на торцевом экране был в худи на полтона темнее обычного. Волков отметил это машинально, как отмечал всё, что менялось у людей, с которыми он работал, и не стал об этом думать.
— Начинай, — сказал он, садясь.
— Сначала задача, — сказал Майкрофт. — Потом решение. Потом цена, но цену, Анатолий Дмитриевич, будете считать вы сами.
Над столом развернулась медленно вращающаяся Земля в тонкой сетке координат. Вокруг неё легли три кольца, наклонённые друг к другу под разными углами, и на каждом горело по восемь точек.
— Двадцать четыре платформы, — сказал Майкрофт. — Три орбитальные плоскости, по восемь аппаратов в каждой. Виток — около полутора часов. Схема старая, они её не меняли с первого дня, и это первое, что должно вас обнадёжить: тот, кто пятнадцать лет не меняет расстановку, уверен, что её никто не будет проверять.
— А второе? — спросил Цветков, не надевая очков.
— Второе вас не обнадёжит.
Земля повернулась. На её поверхности вспыхнули три точки: Плесецк, Байконур, ещё одна, на Дальнем Востоке, отмеченная как резервная.
— «Истра» — изделие для перехвата баллистических целей, и спутников, — продолжал Майкрофт. — Дальность у неё достаточная, а задача, для которой её строили, на порядок сложнее этой. Проблема в геометрии. Платформы над Тихим океаном недоступна ни из одной точки нашей территории: к тому моменту, когда она войдёт в зону поражения, у неё будет полтора часа на ответ. А ответ они уже однажды показали.
Никто не сказал вслух ни про Украину, ни про Польшу. Генерал армии повёл подбородком.
— Сколько мы достаём со своей территории? — спросил он.
— Девять из двадцати четырёх, — сказал Майкрофт. — Сорок одна «Истра» на дежурстве, и все они смотрят в одну и ту же часть неба. Девять целей мы снимем, а остальные пятнадцать в этот момент будут над Тихим, Индийским и Южной Атлантикой. Через сорок минут они пройдут над нами, и времени на перезарядку у нас не будет.
Над столом три кольца поворачивались вокруг Земли, и пятнадцать точек, окрашенных теперь в красный, уходили за горизонт планеты, куда не дотягивался ни один радар Конфедерации.
— Значит, бить нужно все двадцать четыре разом, — сказал Морозов.
— В одном окне, Артём Вадимович, не дольше нескольких минут. Иначе уцелевшие успеют ответить, и мы не знаем, чем. — Майкрофт помолчал. — Окно у нас, кстати, есть. По моим моделям в октябре–ноябре ожидается серия сильных геомагнитных бурь. В такую бурю их сенсоры слепнут на треть, а то и наполовину. Точную дату я назову за трое суток, раньше не получится: солнце не подписывает графиков.
— Октябрь, — повторил Волков. — у нас пять месяцев.
— Пять месяцев, чтобы построить сеть, которая держит все три плоскости и все долготы одновременно.
Земля замедлилась, и по её поверхности, одна за другой, начали загораться новые точки — уже не красные, а белые.
— Одиннадцать позиций, — сказал Майкрофт. — Четыре наши. Плесецк смотрит на все северные широты и полярные орбиты. Байконур — отвечает за центральный пояс. Приморье придётся разворачивать с нуля: над северной частью Тихого океана есть кусок неба, до которого больше никто не дотягивается, а на позиции НОРАД в Аляске нас никто не пустит, вероятность ниже пяти процентов. Позиция мобильная, развернуть её можно за месяц, если начать сейчас. И четвёртая — «Одиссей», бывшая платформа Sea Launch. Её давно выкупила S7, она наша, и её можно отбуксировать в южную часть Тихого океана, куда с суши не достаёт никто.
— Это четыре, — сказал Цветков. Он наконец надел очки. — А остальные семь?
Майкрофт помедлил, и Волков понял, что пауза сделана для него.
— Остальные семь — на чужой земле, Виктор Сергеевич.
На поверхности Земли загорелась точка на побережье Калифорнии.
— Ванденберг. Полярные и солнечно-синхронные орбиты над Северной Америкой, почти строго с севера на юг. Шахты там есть, инфраструктура есть, американцы испытывали оттуда противоракеты, когда ещё было против кого.