Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Вот и славно. – Острожский улыбнулся, тепло, окончательно, и в этом тепле была поставлена точка: вещь легла на место, человек прибран. – Аникей всё устроит. Перебирайся в недельный срок, тебе отведут крыло. Солдата своего бери, людям верность нынче редкость, ценю. – Он уже поднимался, давая понять, что разговор окончен, что время канцлера дорого и милостиво отмерено. И уже почти отвернувшись к бумагам, обронил – легко, через плечо, как роняют пустяк: – Да, и вот ещё, Глеб Андреич. Земелька-то ваша северная, родовая, – ты её, часом, не продал ещё? Не спеши продавать, если что. Дрянь земля, гиблая, никому не нужна, гроши за неё дадут. А мне приятно будет помочь своему человеку придержать последнее, что от рода осталось. Из приязни. Подумай.

И склонился над бумагами, добрый, заботливый, уже не глядя на гостя.

А Глеб, поднимаясь и кланяясь, почувствовал, как ледяная капля прошла по хребту, отдельно от усталости, отдельно от жильца. Земелька. Ради неё – тепло, крыло и возвращённое имя. Не я ему любопытен. Земля моя. Он всё ещё её ищет, всё ещё не нашёл под ней того, за чем охотится второй год. И теперь хочет получить её прямо – из моих благодарных рук, по приязни. Он зовёт меня под крыло, чтобы я сам, с улыбкой, отдал ему то, ради чего он убил моего отца.

– Подумаю, ваше сиятельство, – сказал Глеб смиренно, в спину доброму старику. – Непременно подумаю.

И вышел из светлого простого кабинета в коридор, мимо вышколенного секретаря, мимо ждущих в сенях просителей, во двор, на мытую улицу верхнего яруса, где не пахло ничем, – и только там, на воздухе, позволил себе один долгий выдох и одну ясную, холодную мысль на дне всего: он вошёл в пасть сам, ногами, и пасть закрылась за ним мягко, тёпло, без единого зуба, – и теперь надо было научиться в ней жить.

Глава 6 Золотая клетка

Демьяна перевозили на третий день, и эти три дня Глеб торговался за каждый час.

Острожский дал срок – неделю. Но рана не спрашивает сроков канцлера, и Глеб тянул, сколько мог: чем позже трогать с места человека с зашитым нутром, тем целее швы. Только не вышло тянуть до недели. На третий день из дома канцлера прислали – вежливо, тёпло, заботой: его сиятельство велел справиться, удобно ли устроился новый лекарь, и не нужна ли подвода для больного слуги, его сиятельство распорядился прислать подводу.

«Подвода – это не забота. Это поводок дёрнули. Тепло, без рывка, но дёрнули: пора, мальчик. Острожский не велит дважды, он один раз велит и присылает подводу, чтоб не велеть второй».

Подвода пришла хорошая – на рессорах, с соломой, не телега, в какой растрясло бы и здорового. И это тоже было сказано без слов: видишь, как я о твоих забочусь. Глеб уложил Демьяна сам, проверил повязку, подоткнул, велел не дёргаться. Поликарп Саввич вышел проводить, опираясь на стену, бледный, но уже не тот мертвец, которого Глеб резал две недели назад.

– Спасибо, лекарь, – сказал казначей тихо. – За жизнь. И за солдата твоего, что вместе со мной выкарабкивается. – Он помолчал, и в усохшем лице мелькнуло что-то похожее на тревогу за чужого. – Ты теперь к нему едешь. В большой дом. Гляди там. Я-то выжил, потому что меня прятали в подвале от чужих глаз. А ты на самый свет лезешь, под самые глаза. На свету труднее.

– Знаю, – сказал Глеб. – На свету я как раз и собираюсь жить. Прятаться я уже пробовал, не моё.

Дорога вверх, к верхнему ярусу, заняла полдня – медленно, шагом, чтоб не трясло. Демьян всю дорогу молчал, стиснув зубы, и Глеб видел по серому поту на лбу, чего стоило солдату каждое колесо на стыке. Раненый, он сделался лёгким и страшным – тот, кто был стеной, превратился в ношу, и оба они это понимали, и оба об этом молчали.

– Ты не серчай, барин, – выговорил наконец Демьян, когда подвода встала перед воротами канцлерского дома. – Толку с меня теперь. Везёшь меня в логово, а я тебе теперь одна обуза. Лежачий телохранитель. Смех.

– Помолчи. – Глеб сказал это жёстко, потому что мягко тут было нельзя. – Ты мне не обуза. Ты мне причина не сорваться. Пока я тебя на ноги ставлю, я при деле, а при деле человек не делает глупостей. Так что лежи и поправляйся, это твоя служба сейчас. Понял, десятник?

Демьян слабо двинул углом рта.

– Понял. Хитро вывернул, барин. Как всегда.

Крыло, что отвели Глебу, было лучшим жильём в его жизни – обеих жизней.

Две комнаты, чистые, тёплые, с окнами на внутренний сад. Кровать с настоящим тюфяком, набитым шерстью. Стол, лавка, даже полка под склянки, будто кто знал, что лекарю нужна полка. Топили исправно. Воду носили без напоминания. После северной развалины, после тесной каморки в Академии, после подвала с казначеем это был почти дворец, и Глеб, переступив порог, на миг поймал себя на низком, телесном облегчении – тепло, чисто, сыто, наконец-то можно выдохнуть.

И тут же придавил это облегчение, как давил жильца.

Так оно и берёт. Не цепью – периной. Дали тепло, чистоту, полку под склянки – и тело радуется, и тело уже не хочет назад, в холод и грязь. А кто привык к перине, тот боится её лишиться. И ради перины уже сделает то, чего не сделал бы ради денег. Это не подарок. Это первый стежок, которым меня пришивают к их дому. Замечай каждый такой стежок. И не прикипай. Перина чужая. В любой день её выдернут вместе с кожей.

Прислугу к нему приставили – девку, что носила воду и убирала, и мужика, что топил и таскал тяжёлое. Тихие, услужливые, расторопные. И доносчики, оба, без сомнения, – по службе, потому что в этом доме доносило всё, что дышало. Глеб принял это как погоду: дождь бесполезно ругать, под ним молчат о том, что должно остаться сухим. При прислуге он был тем, кем его сюда взяли, – благодарным провинциальным лекарем, не верящим счастью. Говорил мало, лечил Демьяна, кланялся, где надо, и каждым словом, что они унесут наверх, рисовал портрет, который канцлеру было удобно видеть.

Жильцов явился к вечеру – не позван, сам, как являлся всегда. Оглядел крыло, больного, разложенные склянки, и в гладком лице его ничего не двинулось.

– Устроился. – Не вопрос. – Хорошо тебе тут будет, лекарь. Лучше, чем заслужил, лучше, чем мечтал. Его сиятельство щедр к тем, кто полезен. – Он подошёл к Демьяну, глянул на него сверху, без тепла, оценивающе. – Этот выживет?

– Выживет, если не мешать. – Глеб встал так, чтобы оказаться между Жильцовым и кроватью, не нарочито, но встал. – Ему покой нужен и время. Недели три, не меньше.

– Три недели. – Жильцов чуть качнул головой. – Долго лежит твоя верность. Ну, лежи. Места не жалко. – Он повернулся к Глебу, и под рёбрами у того знакомо, предостерегающе шевельнулся жилец – на этого человека огневик отзывался всегда, этим узнаванием, тем липким страхом мертвеца. – А ты не залёживайся при нём. Завтра тебя позовут к делу. В доме хворых хватает, и не все из них слуги. Будешь лечить, кого укажу. И помни, лекарь: тут что видишь у постели – то и умирает у постели. Понял меня?

– Понял, – сказал Глеб. – Лекарь – он что могила. Что в него вошло, того из него не выйдет.

– Вот и славно. – В первый раз Жильцов почти улыбнулся, узкой, сухой складкой. – Складно говоришь. Сработаемся.

Он ушёл, и Глеб остался в тёплом чистом крыле, в самой утробе вражьего дома, при раненом, что тихо горел на кровати, – и впервые с приезда в столицу позволил себе понять до конца, куда залез. Не в гости к врагу. В нутро к врагу. Под рёбра, в самое тёплое и самое опасное место, откуда до сердца ближе всего – и откуда, если дёрнешься не вовремя, не выберешься уже никак.

Демьян к ночи разгорелся.

Жар Глеб ждал – большая рана без жара не заживает, тело должно повоевать с грязью, что неминуемо попала внутрь в том проулке, в той грязи, под тем ножом. Ждал, и всё равно, когда положил ладонь на лоб солдата и ощутил под ней сухой, злой огонь, под ложечкой потянуло холодом.

Загноилось. Я промыл, как мог, но в брюхо влезла улица, а улицу дочиста не вымоешь. Теперь тело жжёт само себя, пытаясь выжечь грязь. Если жар держится – оно справится. Если полезет выше, до бреда, до того, что глаза закатятся, грязь победила: где-то внутри зреет гнойник, и тогда придётся вскрывать снова. По живому. Тут. Без стола, без помощи.

1432
{"b":"982732","o":1}