Ждал он дольше, чем утром.
«Ты зря себя мучишь, – сказал холодный. – Ты их посчитал верно оба раза».
– Я знаю, что верно, – сказал Глеб.
«Тогда что тебе надо?»
Глеб постоял, глядя, как ставят стояк.
– Мне надо, чтоб мне было плохо, – сказал он.
Холодный не ответил.
Он не ответил не оттого, что не хотел. Он не ответил оттого, что вопрос был не к нему, а рядом стоять было некому.
Глеб сошёл с крыльца и пошёл к бане – держать фонарь, потому что Захару давно было пора спать.
Глава 5 Тонкое
Баня у вдовы за Никольским стояла на отшибе, у самой воды, и топилась по-чёрному.
Ефимка дал вдове полтину и сказал, что везут больную бабу с дитём и что до утра их тут не было. Вдова взяла полтину, поглядела на девку и ушла в избу, не спросив ничего.
Топили полтора часа.
Таисья вымела золу, вымыла полок горячей водой дважды и в третий раз щёлоком, и после этого выгнала всех и открыла дверь, чтоб выветрило дым.
– Долго ты, – сказал Кузьма от порога.
– Барин говорил: где режут, там должно быть чисто, как в хорошей поварне, – сказала Таисья. – Я не знаю, отчего. Он говорил – я делаю.
– Он объяснял.
– Он объяснял, а я не поняла и запомнила, как есть.
Она разложила на скобленой доске то, что было: иглу Аглаину, короткую, с трёхгранным жалом; ложку костяную; корпию в чистой тряпице; пузырёк с водкой; свечу; и рядом – ножницы и лучину.
– Игнат.
– Тут.
– Ты станешь у двери и никого не пустишь, даже вдову. И сам не гляди.
– Я гляну.
– Не гляди, – сказала Таисья. – Она чужая дочь, а тебе своя вспомнится, и ты у меня под руку задышишь.
Игнат отвернулся к двери.
Девку внесла Устинья и села с ней на полок, спиной к стене, как велели.
Ребёнок был лёгкий и вялый. Она не плакала и не спала: лежала с полуоткрытыми глазами и глядела в одну точку, и правая щека у неё была красная, а левая белая, и голову она держала набок.
– Настя, – сказала Устинья. – Настенька.
Девка не обернулась.
Таисья вымыла руки водкой и обтёрла, и от водки на костяшках защипало, и это её почему-то успокоило.
Она села перед ними на низкую скамью, взяла девкину голову в ладони и повернула к свету.
– Кузьма, свети. Не в лицо. В ухо. Ближе. Ещё ближе, я тебе сказала – ближе.
Кузьма опустился на колено и держал лучину одной рукой, и рука у него не дрожала.
Таисья глядела в ухо.
Она глядела долго – столько, сколько глядел бы барин, и она это знала, потому что три раза видела, как он глядит: он всегда глядел дольше, чем всем казалось нужно, и на вопросы в это время не отвечал.
За ухом кость вздулась и была горячая, и кожа на вздутии лоснилась.
В самом ухе, в глубине, за проходом, стояло тускло-белое, выпученное, как пузырь на киселе.
– Вижу, – сказала Таисья. – Оно выперло.
– Что? – сказала Устинья.
– Перепонка. Она у здоровых втянутая и серая, а у неё вылезла наружу пузырём, потому что за ней давит. – Таисья говорила и слышала свой голос со стороны, и голос был не её, а барский, и она за него держалась, как за перила. – Это хорошо. Это значит, что оно ещё идёт наружу, а не внутрь.
Она обмакнула иглу в водку и подержала жало над свечой, пока оно не побурело, и опять окунула.
– Устинья, слушай меня. Ты её сейчас возьмёшь так: одной рукой лоб к своей груди, другой руки прижмёшь обе, локтем через её локти. И держать надо не крепко, а намертво. Она дёрнется один раз. Если ты её отпустишь на этом одном разе, я ей внутри всё порву, и тогда она оглохнет на это ухо навовсе, а может, и хуже.
– Я удержу.
– Ты сейчас так говоришь.
– Я удержу, – сказала Устинья.
– Ладно. – Таисья взяла ложку. – Кузьма, свети ровно. Если у тебя рука пойдёт, ты не поправляй рывком, ты мне скажи «веду» и веди медленно.
– Веду медленно, – сказал Кузьма.
Таисья оттянула девке ушную раковину назад и вверх, как барин оттягивал, чтоб проход выпрямился, и завела ложку, и стала глядеть вдоль неё.
Белое стояло в глубине.
Она примерилась и вдруг поняла, что не знает, куда бить.
Барин говорил: снизу и сзади. Она это помнила. Но снизу и сзади – это когда ты смотришь его глазами, а сейчас ухо было маленькое, чужое, тёмное, и низ был не там, где низ у неё.
Она отняла руку и села прямо.
– Ты чего? – сказала Устинья.
– Погоди.
Таисья закрыла глаза.
Она вспомнила не слова. Она вспомнила его руки: как он держал иглу тремя пальцами близко к концу, короткой хваткой, и как у него при этом мизинец упирался в скулу больного, потому что «рука должна на что-нибудь стоять, иначе она гуляет».
Она открыла глаза, перехватила иглу короче и уперла мизинец девке в скулу.
– Вот теперь, – сказала она. – Держи.
Она завела иглу и ткнула снизу и сзади, коротко, на четверть вершка, не больше, и сразу вынула.
Девка дёрнулась всем телом – один раз, сильно, как выгибается рыба.
Устинья удержала.
Из уха пошло.
Оно пошло не струёй, а медленно и густо, зеленовато-белым, и запах пошёл такой, что Кузьма отвернул лицо и лучина качнулась.
– Веду, – сказал он.
– Веди.
Таисья взяла корпию и стала подбирать, и подбирала долго, меняя, и всякий раз, как в ухе набиралось, оттуда шло ещё.
Девка обмякла.
Она перестала выгибаться и лежала у матери на груди, и вдруг втянула воздух и заревела – громко, обиженно, взахлёб, как ревут здоровые дети.
Устинья заплакала в голос.
– Тише вы обе, – сказала Таисья. – Тише, ради Христа, тут вдова за стенкой.
Она сидела на скамье с корпией в руках и слышала, как у неё стучит в горле.
– Игнат, – сказала она.
– Тут.
– Она ревёт.
– Слышу.
– Она четыре дня не ревела, – сказала Таисья. – Она даже не оборачивалась.
Игнат стоял у двери спиной и не оборачивался тоже.
***
К утру жар пошёл вниз.
Таисья не спала. Она сидела рядом и меняла корпию через каждые полчаса, и в третий раз, когда меняла, девка на неё поглядела.
Поглядела и отвернулась к матери – но поглядела на голос, с той стороны.
– Устинья, – сказала Таисья. – Скажи ей что-нибудь. Только не в лицо, а сбоку, слева.
Устинья сказала.
Девка повернула голову.
Таисья вышла из бани, отошла за угол, села на землю и просидела так, покуда не рассвело.
Там её нашёл Кузьма.
– Ты чего тут?
– Трясёт, – сказала Таисья. – Это после. Оно у меня всегда после.
Кузьма сел рядом на корточки, привалившись плечом к бревну.
– Ты, Таисья, вот что, – сказал он. – Ты про это бояричу расскажи сама и в подробностях. Как глядела, как ложку заводила, всё.
– Он спросит и я скажу.
– Он не спросит, – сказал Кузьма. – Он спросит, жива ли. А ты ему всё одно расскажи.
– Зачем?
Кузьма подумал.
– Затем, что он это делать умеет, а ты это нынче сделала, – сказал он. – Пущай послушает, как это выглядит со стороны, когда человека вынимают. Может, вспомнит чего.
***
За Дмитрием приехали на седьмой день, в полдень.
Приехали не разъездом и не тайно. Приехал приказный на паре, в крытой тележке, и с ним шестеро конных в сером, и они не спешили и не рассыпались по двору, а стали посреди, у колодца, как становятся люди, приехавшие по бумаге.
Глеб вышел на крыльцо.
– Боярин Калитин? – сказал приказный, не слезая.
– Он самый.
– Требуется мне с твоего двора мужик, плотник, именем Дмитрий, пришлый, из погорельцев. – Приказный развернул лист. – По розыску о ложном донесении. Изволь выдать.
– За что его?
– Написано: по розыску о ложном донесении.
– Я спрашиваю, что он донёс.
– А это, боярин, в бумаге не пишут, – сказал приказный. – В бумаге пишут, по какому делу.
Стужин стоял у поленницы. Захар у крыльца. Мужики бросили работу и стояли где стояли, и было их на дворе десятка полтора, и у семерых в руках было то, чем работают, а не то, чем дерутся.