Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

О Марти я вспомнила как-то совсем случайно (вот такая я плохая хозяйка, увы), но потом удалось выделить вечерок и перенастроить струны его души так, что меня он больше не боготворил до умопомрачения, лишь просто уважал и не смел предать. Но даму своего сердца Марти всё равно привел ко мне знакомиться и просил разрешения за ней ухаживать. Благословила и отправила в церковь. Нечего тут мне!

Примерно то же самое я проделала и с Райдером-младшим, но там дела обстояли чуть сложнее, всё-таки психика у него была изначально больной, так что я просто запретила ему к себе приближаться, посоветовав уделить максимум внимания саморазвитию, что дало крайне странный эффект: мужчина покинул город и по слухам подался в странствующие монахи. Может и правильно… Ну да Отец Небесный ему судья. Видят боги, я не хотела дурного.

* * *

Я же… Стала известным на весь Тексис артефактором, изобретателем и просто матерью.

Иногда, конечно, замирала в груди тревога, когда я понимала, что сто лет счастья — это всего миг, и однажды по мою душу снова явится охотник из мира Пепла, но потом вспоминала, что меня окружают не только хорошие люди, но и могущественные маги, а так же один очень-очень большой собственник и тот ещё «светоч», так что тревога отпускала, как не бывало.

Потому что если кто к нам и явится, то тут и останется. Максимум удобрением.

Духи гор умеют прятать следы!

— Милая, я дома! Почему в саду снова пахнет пеплом?

Мы с дочерью переглянулись, выразительно округлили глаза, и дружно изобразили максимальную невинность, когда в мастерскую вошел наше преосвященство, вернувшись из очередной поездки на юг, где нёс добро и учинял справедливость.

И хором ответили:

— Оно само!

Monsieur Ilya

Хирург боярских кровей. Анатомия бездаря. Том 1

Глава 1 Первичный осмотр

Первое, что он понял, очнувшись, – что у него целы зубы. Язык сам пробежал по ряду и нащупал левый нижний. Тот, который выбили прикладом на первой войне и который двадцать лет заменяла коронка. Зуб был свой. Живой, с бороздкой.

Дурацкая мысль для человека, который только что умер. Сергей лежал с закрытыми глазами в чужой темноте и думал про то, что у него отросли зубы, и это неправильно. Потом пришла боль, и боль была честная.

Он не стал открывать глаза. Он стал её читать, как читал двадцать лет чужую. Рёбра слева – по вдоху, тупо, без прострела: ушиб, а не перелом. Скула горячая, отёк с одной стороны. Бровь рассечена, кровь спеклась, стянуло кожу. Живот мягкий, не доска, печень с почками не тронуты.

Били по тому, что запоминается и не убивает: трое или четверо, ногами, по очереди, деловито, без суеты. Он открыл глаза.

Низкий потолок, тёмные балки. Чужая комната, совсем не похожая ни на больницу, ни на его квартиру на пятом этаже без лифта. Пахло сыростью, остывшей золой и воском – запахом дома, где экономят на всём, кроме лампады. Он сел. Тело послушалось с задержкой.

Поднял руки к лицу. Молодые, тонкие в кости, без его шрама поперёк тыльной стороны и без желтизны от табака и реактивов. И безымянный на левой сгибался до конца – а он не гнулся с Карабаха.

Паниковать он не стал. Медик не может позволить себе панику над раненым; сейчас раненым был он сам. Сперва факты, выводы после. Факт. Гололёд, фура юзом на встречку, нива, которую повело боком к отбойнику. И сухая досада: ну и отъездился.

Факт. Он жив и молод. Факт. Тело чужое, и это тело здесь знали. Под его собственными мыслями лежал ил – тонкий слой чужого. Стоило задеть его краем внимания, и поднималась муть. Сергей коснулся памяти осторожно. Имя всплыло первым. Глеб. Глеб Калитин. Восемнадцать лет.

И сразу за возрастом – стыд, горячий и мальчишеский, въевшийся в кости так, что сводило скулы даже сейчас. Сергей замер, пережидая чужое чувство, и стал разбирать дальше, слой за слоем. Калитины. Боярский род, когда-то на виду, теперь обнищавший до одного слуги.

Отец и мать мертвы двенадцать лет. Несчастный случай, как говорили. Память подсунула два гроба и мёрзлую глину, которая не билась о крышки, а падала комьями. Кредиторы. Опись. Холод в доме, который перестали топить. И Академия. Северная Академия, где учат владеть Силой тех, в ком проросло Зерно.

Взяли из уважения к фамилии. Три года поливали грязью, потому что Зерно не росло. Пыль. Ил услужливо разложил и это: ранги идут снизу вверх, Пыль, Камень, Скала, Гора, Твердь, и с Пыли начинают все, и на Пыли не остаётся никто.

Никто, кроме Глеба Калитина. Пыль в восемнадцать – это не отставание. Это приговор. Это клеймо, которое носят до могилы. Вчера его отчислили. А по дороге домой, в проулке, встретили трое и объяснили место. Сергей потрогал рассечённую бровь и хмыкнул. Звук вышел чужой – юный, ломкий.

Ну здравствуй, Глеб, – подумал он. – Тело тебе досталось паршивое. Зато теперь в нём кто-то взрослый.

Ни ужаса, ни восторга он не чувствовал. За сорок один год он слишком часто стоял у грани, чтобы трепетать перед очередной нелепостью. Две войны выжгли страх и оставили сухую усталость. И одно правило, на котором он держался.

Пока дышишь – работай. Раненый дышит – лечи. Сам дышишь – живи. Он дышал. Он спустил ноги с топчана и встал, держась за стену. Голову повело, поплыли мушки. Сотрясение, лёгкое; бывало хуже. Он переждал, дыша через нос, и оглядел каморку.

Бывшая людская. Узкий топчан, сундук, табурет. На гвозде потёртый кафтан с потускневшей серебряной застёжкой. Застёжка была в виде ключа. Ил отозвался: герб Калитиных. Ключ на чёрном поле. Странный знак для боярского рода.

– Выходит, что-то сторожили, – сказал он вслух чужим голосом, привыкая к нему.

И тут в груди кольнуло иначе, без боли. Тепло и тяжесть разом, будто под рёбрами лежал нагретый камень. Сергей замер и привычно прислушался к себе: без спешки, снизу вверх. Сердце тут ни при чём: частило, но не сбивалось.

Глубже. В самом центре, под сплетением, лежало что-то живое, свёрнутое и спящее. Зерно. То, что у Глеба не росло. Он потянулся к нему вниманием, осторожно, краешком сознания. Зерно отозвалось слабо.

Крохотный уголёк под слоем золы, и золы больше, чем угля. Пыль. Чужая память не соврала. А потом он нащупал второе, и второе ему не понравилось.

Вокруг Зерна должна была лежать оболочка – то, что в памяти Глеба звалось Печатью, рисунком Силы. Ил хранил смутные образы чужих: у кого язык пламени, у кого скол льда, у кого частая сетка трещин. Простые узоры, каждый свой.

На месте узора зияла дыра. Пустота там, где у людей горит стихия, чего-то ждала.

Сергей поискал слово поточнее и нашёл одно; пришло оно от нутра, которое двадцать лет ставило диагнозы раньше него самого. Голодная. Любопытно, отметил он и отложил наблюдение до времени, когда рядом не будет горящего. За дверью зашаркало. Дверь скрипнула, и внутрь, согнувшись под притолокой, протиснулся старик.

Маленький, сухой, в ливрее, которая помнила лучшие времена и висела теперь как на вешалке. Седой венчик вокруг лысины, слезящиеся глаза, скрюченные ревматизмом пальцы. И на этих пальцах он нёс миску, от которой поднимался жидкий пар, и нёс так, как носят полную до краёв чашу.

Увидев, что мальчишка стоит, старик ахнул и едва не выронил.

– Глеб Андреич! Встали! Да куда ж вы встали, вам лежать надо, вас же вчера…

Он засуетился, не зная, куда деть миску, и наконец сунул её на табурет.

– Я вам отвару. На травах. Марфа по осени собирала, она в этом разумеет. Голова-то как? Болит? Кружится?

Сергей смотрел на него, и ил подсказывал имя. Прохор. Дворецкий. Последний, кто не ушёл, когда платить перестали. Семьдесят с лишним, ревматизм, и преданность такой пробы, какую он и в прошлой жизни встречал раза три.

Держался старик не за господское добро, добра не осталось. Держался за мальчишку.

– Болит, – сказал Сергей. – И кружится. А кости целы, жить буду.

1373
{"b":"982732","o":1}