– Барин, – сказал он. – Дозволь я поведу.
Глеб поглядел на него.
Потом отступил на шаг и кивнул на козлы.
Степан положил узел под сиденье, сел, разобрал вожжи – четырьмя движениями, как разбирают их люди, делавшие это сорок лет, – и тронул, и лошадь пошла с места ровно, без рывка, чего у Кузьмы не выходило ни разу.
Глеб сел позади него.
Всю обратную дорогу, тридцать вёрст, он глядел ему в спину и на его руки.
Глава 13 Гладкие
К Успению на дворе стало восемнадцать лошадей, и все восемнадцать были вычищены.
Это заметили не сразу и заметили не по лошадям, а по тому, что Таисья перестала приходить к ужину с ободранными ногтями.
Степан жил в конюшне, спал там же, на топчане у сбруйной, и в дом не ходил ни за чем.
Марфа носила ему еду сама, ставила на бочку у входа и уходила, не говоря ни слова, и он ел, когда она отойдёт.
Двор про него знал всё с первого часа, как велела Таисья: Глеб собрал всех, включая мужиков с гати, и сказал при всех, кто это и что он сделал, и после этого никто не спросил ни разу.
Стужин с ним не говорил.
Он не грозил ему, не гнал и не глядел исподлобья; он просто за три недели ни разу не произнёс при нём слова, и, когда ему надо было велеть что-то по лошадям, он говорил это Ефимке, а Ефимка передавал в трёх шагах.
Один раз, в середине августа, в дождь, у Степана не пошла лямка на хомуте, и Стужин, проходя, остановился, взял конец лямки, продёрнул и отпустил.
После этого он постоял, повернулся и ушёл, и Степан так и не поднял головы.
Отклики на вторую рассылку начали приходить с одиннадцатого августа.
Их было мало и они были короткие.
Первое пришло из подворья под Устюжной, писано в три строки, без подписи: спрашивали у старшего, куда переведён Радим Ефимыч; старший сказал, что не нашего ума, и в тот же вечер спросил, кто спрашивал.
Второе – из Вологды, длинное и злое, где неизвестная рука объясняла Глебу, что он смутьян и что за такие письма его найдут, а в самом низу, другими чернилами и другой рукой, было приписано: у нас за август переведены трое.
Третье принёс богомолец от игумена Мисаила: обитель уведомляет, что отношение об исключении рода Калитиных из числа пресёкшихся получено и по книгам исполнено, и что настоятель просит боярина Калитина известить, надлежит ли ему продолжать поминовение по вкладу, ибо вклад внесён и не отозван, а поминать за упокой живого обитель права не имеет.
Ольга прочла это трижды.
– Он опять спрашивает наставления, – сказала она. – Только теперь у тебя.
– И правильно делает, – сказал Глеб. – Пиши ему: поминать не надлежит, а вклад пусть лежит неотозванным, и пусть обитель в книгах отметит, что поминовение прекращено по требованию живого наследника, с числом. Мне надо, чтоб в их книге стояла строка, где живой человек своей волей остановил свой упокой.
Он подумал.
– И припиши от меня, – сказал он. – Что я его благодарю, и что у меня для него будет работа к осени, и что колени пусть парит в отваре из хвои, покуда не начнутся дожди.
Отвечать на всё это садились по вечерам, вчетвером, и это стало у них порядком: Ольга – в правление и по делу, Артём – переписка тетради, послушник – списки, Устинья – четвертушки на подворья.
Двадцать второго августа, к вечеру, с гребня свистнул Ефимка.
***
Телега была наёмная, худая, из тех, что ходят от постоялого до постоялого, и правил ею мужик, которому явно не заплатили за то, чтоб он был любезен.
В телеге сидели две женщины и стоял один сундук.
Глеб вышел на крыльцо и стоял, глядя, как они подъезжают, и рядом с ним встала Ольга, и он услышал, как Ольга задержала дыхание.
– Она, – сказала Ольга.
Эльжбета слезла с телеги сама, не дожидаясь, чтоб подали.
На ней было тёмное дорожное платье, чистое и хорошо вычищенное, и вычищено оно было столько раз, что на локтях легло блеском. Шляпа была подвязана платком, как подвязывают крестьянки, чтоб не сдуло, и это она сделала правильно, а выглядело это так, что Глеб отвёл глаза.
Она обвела двор одним взглядом – поленницу, конюшню, дальнюю избу, стены, девятнадцать человек, глядящих на неё, – и по её лицу нельзя было прочесть ничего.
Потом она поглядела на Глеба, и на секунду у неё дрогнула нижняя губа, и она это тут же убрала.
– Калитин, – сказала она.
– Эльжбета Яновна.
– Я приехала, – сказала она. – Вы писали, что место есть.
– Есть.
– Тогда я войду, – сказала она, – потому что я семнадцать суток в дороге и мне надо сесть, а стоять я больше не могу, а падать я тут не стану.
Она пошла к крыльцу, и на четвёртом шаге у неё подвернулась нога, и Глеб взял её под локоть, а она этого не позволила.
Она выдернула локоть и прошла мимо него, и в дверях остановилась.
– Зорина, – сказала она.
– Эльжбета, – сказала Ольга.
– Скажи мне сейчас, покуда я не села, – проговорила Эльжбета. – Ты меня тут терпеть будешь или мне ехать дальше?
– Тут я не хозяйка, – сказала Ольга. – Я тут работаю. Хозяин – он.
– Я не его спрашиваю, – сказала Эльжбета. – Он мне уже написал. Я тебя спрашиваю.
Ольга помолчала.
– Я тебя четыре месяца проверяла пустышкой, – сказала она. – Ты приехала ко мне в дом и сказала Аграфене, что ты за это не в обиде. Стало быть, между нами долг мой, а не твой, и терпеть тут будешь ты меня, а не я тебя.
Эльжбета постояла, глядя на неё.
– Плохо мы с тобой кончим, Зорина, – сказала она. – Мы обе умеем говорить верное, а верное – это самое неудобное.
Она вошла в дом.
Кухарку её звали Прасковья, ей было под пятьдесят, она была толстая, испуганная и всю дорогу берегла сундук, и Марфа приняла её так, как принимала всех: молча повела в поварню и посадила есть.
***
Эльжбета села к столу и первые пять минут молчала, положив руки на колени.
Глеб велел принести квасу и хлеба, и когда принесли, она выпила и есть не стала.
– Спрашивайте, – сказала она.
– Ешьте.
– Калитин, – сказала Эльжбета. – Я тут сижу третью минуту и уже дважды поймала себя на том, что жду, когда меня начнут жалеть, и заранее злюсь. Спрашивайте, и мне станет легче.
Глеб сел напротив.
– Что случилось двенадцатого?
– Не двенадцатого. Пятого, – сказала Эльжбета. – Они приехали в четвёртый раз.
– Двое?
– Двое, – сказала она. – Разные, как всегда. И третий при них.
Она взяла кружку, посмотрела в неё и поставила.
– Третий сел, – сказала Эльжбета.
В горнице было тихо.
– Он три раза стоял у двери и не садился, – сказала она. – А в этот раз он прошёл, сел в кресло против меня, положил руки на подлокотники и просидел так тридцать пять минут. Те двое говорили про мою тётку и про то, что в августе будет холодная осень. А он сидел и смотрел на меня.
– Что он сказал?
– Ничего, – сказала Эльжбета. – Он не сказал ни слова за тридцать пять минут. – Она подняла глаза. – Я, Калитин, четыре года хожу по домам, где меня не хотят, и меня не видел никто, кроме тех, кому от меня было что взять. Я умею сидеть, когда на меня смотрят. Я не умею сидеть, когда на меня смотрит то, у чего нет лица.
– И вы уехали в ту же ночь.
– Я уехала через три часа, – сказала Эльжбета. – Дом заперла, тётку отправила к её сестре в Луки с деньгами на полгода, прислугу распустила и взяла Прасковью, потому что она одна согласилась. Про имя моё в столице к сентябрю скажут, что я бежала от долгов, и это лучшее, что про меня могут сказать.
Ольга стояла у печи.
– Ты отдала дом, – сказала она.
– Я отдала дом, – сказала Эльжбета. – И имя, и место, и всё, что складывала четыре года. Не смотри на меня так, Зорина, я не за похвалой приехала. Я приехала, потому что сосчитала: живой я где-нибудь нужна, а мёртвая не нужна нигде.
Она наконец взяла хлеб.
– И потому, что я привезла товар, – сказала она с полным ртом, и по этому Глеб понял, до какой степени она голодна. – Я его четыре недели собирала, и он стоит того дома.