Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Что творилось в зале, Глеб домысливал по обрывкам, по лакеям, что вбегали и выбегали, по тому, как менялась их болтовня. Канцлер был весел. Канцлер был остёр. Канцлер танцевал – немного, но танцевал, чего год не делал. Канцлер сам подошёл к князю Северцеву, обнял по-отечески, говорил долго, смеялись оба, и весь зал смотрел на двух первых людей державы, что стоят в обнимку и шутят, и никто не мог понять, кто кого переиграл этой улыбкой.

«А я знаю, кто. Я знаю то, чего не знает весь этот сверкающий зал. Что улыбающийся, крепкий, помолодевший волк держится на ложке наперстянки, что я отмерил ему два часа назад, и что под этой крепостью – уставшее сердце, которому я же и дал кнута. Весь свет смотрит на силу. А сила эта – моя работа, моя мера, мой кнут. Сегодня я не дал волку умереть. Сегодня я своими руками подтвердил его власть перед всей сворой. Сегодня я, сын убитого им человека, спас своего врага и укрепил его. Знал бы отец».

Эта мысль была горькой, и под ней, на дне, поднялся жилец – здесь, среди съехавшейся знати, среди стольких сытых, властных, хищных, огневику было неуютно и жадно разом, и он ворочался, ловя чужие страхи и чужую злость, которыми был полон этот блестящий зал под шёлком и музыкой. Глеб придавил его привычно и подумал устало, что скоро придётся всерьёз разбираться с этим жильцом, потому что тот креп с каждым днём, а он, Глеб, не молодел.

Раз за вечер всё едва не сорвалось.

Прибежал лакей Острожского – не за Глебом, по другому делу, – но Глеб поймал его за рукав, спросил тихо: как его сиятельство? И лакей, не зная, кому говорит, выпалил: да чудно, мол, весел, как не помню когда, только вот отошёл к окну подышать, побледнел будто, за грудь взялся, мы перепугались, а он отдышался, отмахнулся, и снова в зал. Глеб закаменел на миг. «За грудь взялся. Наперстянка гонит сердце, а сердце старое, и под музыку, под духоту, под волнение оно может и сорваться в тот частый рваный трепет, после которого не возвращаются. Кнут – он ведь и загнать может. Я дал ему силу на вечер, но я же и подвёл его к самому краю». Он рванулся было встать, идти, искать – но осадил себя. Идти нельзя. Лекарь при канцлере на балу, на людях, – это и есть подтверждение хвори, которую тот поехал прятать. Его позовут, если совсем худо. А пока – ждать, проклятое ждать, сжав кулаки в тесной людской.

Не позвали. Старик отдышался и достоял.

Домой возвращались за полночь. В темноте кареты от сверкающего волка, покорявшего зал, остался выжатый досуха старик. Глеба посадили с ним – больше некому было довериться, – и в тряской темноте кареты канцлер сидел, привалившись к стенке, серый, тяжело дыша, и держался рукой за грудь, уже не скрывая.

– Достоял, – проговорил он хрипло, с закрытыми глазами. – Видел? Нет, не видел, ты в людской сидел. А я достоял. Весь свет видел: волк крепок, волк весел, волк Северцева обнимает и не боится. Слух я убил. На месяц, на два – убил. – Он перевёл дыхание, и дыхание это далось ему трудно. – А расплата вот она. Чувствую, лекарь, нынче ночью сердце с меня за этот вечер три шкуры спустит. Твой кнут отработал – теперь конь хрипит.

– Дома уложу, дам успокоить, – сказал Глеб. – Отлежитесь. Я ж говорил: это в долг. Нынче вы заняли у сердца вечер. Теперь отдавать.

– Знаю. – Острожский приоткрыл глаза в темноте, и нашёл ими Глеба, и смотрел странно – тяжело, оценивающе и почти тепло разом. – Ты мне нынче дорого стал, Глеб Андреич. Понимаешь ли ты, кем стал? Не лекарем. Лекарей у меня было много. Ты теперь – то, на чём я держусь. Без тебя я нынче либо не поехал бы и подтвердил слух, либо поехал и упал. А с тобой – устоял. Выходит, ты теперь та ниточка, на которой висит вся моя сила. Перережь её – и я паду. – Он усмехнулся в темноте, и усмешка вышла страшной. – Я отдал свою жизнь в руки мальчишке, которого месяц как поднял из грязи. Самому не верится. Видать, и впрямь конец близко, раз я на такое пошёл. Ну да отступать поздно. Теперь ты мой, а я – твой, хочешь не хочешь. Повязаны.

И откинулся к стенке, и закрыл глаза, и больше Глеб сидел рядом, в темноте трясущейся кареты, и держал пальцы на запястье спящего врага – считал перебои его сердца, выхаживал его, своего врага, в ночь после того, как помог ему победить.

«Повязаны. Он сказал правду, какой сам не понял до конца. Я держу его жизнь – но и он теперь держит меня. Пока он жив и верит мне, я под крылом, у его бумаг, его тайн, у самого горла власти. Умри он сейчас – и я никто, выброшенный лекарь, которого свора Северцева сожрёт за то, что был канцлеров. Выходит, мне теперь нельзя дать ему умереть. Мне, пришедшему за его смертью, нужно, чтоб он жил, – чтоб я добрался до того, ради чего пришёл. Я должен спасать врага, чтобы погубить врага. Аглая говорила, дар мой – приговор и оружие разом. Про дар говорила. А вышло – про всю мою жизнь».

Карета катила сквозь спящую столицу, к дому, где ждал Демьян и тёплая золотая клетка, и под рёбрами у Глеба, рядом с даром, рядом с чужим голосом, лежала теперь ещё одна тяжесть – чужая жизнь, которую он обязан был беречь, ненавидя.

А впереди, он знал, эта развилка ещё вернётся. Не сегодня. Но вернётся – и спросит уже в полный голос: спасёшь или отпустишь. И ответа у Глеба пока не было.

Глава 11 Чужими глазами

Домой добрались в третьем часу, и дом канцлера встретил их как встречает большой дом большую тайну, – тишиной и заранее погашенными огнями.

Острожского вынесли из кареты двое доверенных, под руки, бережно, как выносят нечто хрупкое и дорогое, что нельзя уронить. На людях, час назад, он сам сходил бы с подножки твёрдым шагом. Теперь людей не было, играть было не перед кем, и тело брало своё. Канцлер обвис на чужих руках серым кулём, дышал коротко, со свистом, и каждый вдох давался ему как подъём в гору.

Глеб шёл рядом и держал пальцы у него на запястье – не отпускал всю дорогу, всю тряскую тёмную дорогу через спящую столицу, и теперь, на лестнице, не отпустил тоже. Пульс под пальцами частил, рвался, проваливался. Сердце, два часа гнавшее кровь под чужим кнутом, выло теперь и спотыкалось, и Глебу этот спотыкающийся ритм говорил больше, чем сказал бы канцлеру целый консилиум.

«Сорваться может прямо сейчас. На этой лестнице, на этой ступеньке. Я загнал коня, чтоб он вынес хозяина через бал, и конь вынес, а теперь падает. Если упустить эту ночь – никакой бал уже не понадобится».

Уложили в спальне, в глубине дома, куда не доносился ни один сторонний звук. Глеб выгнал всех, кроме одного слуги на побегушки, – лишние глаза тут были вреднее сквозняка. Распахнул канцлеру ворот, поднял ему ноги выше головы, чтоб застоявшаяся кровь отлила от отёкших ступней обратно к сердцу, велел нести холодной воды и весь тот скудный припас, что приготовил с вечера, наперёд зная, что одной наперстянкой нынче не обойдётся.

Наперстянки он больше не дал. Дать второй раз за ночь то, что и в первый было ядом на грани, – значило добить. Конь и так хрипел; теперь коня следовало поить и остужать; кнут его добил бы. Глеб заварил круто боярышник – тот, что в этом городе сушили мешками и продавали на базаре от сердечной тоски, считая бабьим средством, безделицей. Безделицей он не был. В умелых руках, заваренный густо, настоянный долго, боярышник мягко поил уставшее сердце, унимал его дрожь, разводил тесные жилы, и там, где наперстянка хлестала, этот поил. Глеб поил.

– Местная трава, – пробормотал он себе под нос, остужая настой до того тепла, какое примет горло. – А работает. Не там вы её держите, лекаря здешние. Не в бабкиных туесках ей место.

Поил с ложки, понемногу, между короткими свистящими вдохами старика. Холодную мокрую тряпицу – на лоб, на шею, к самым тем жилам, где кровь подходит близко к коже, чтоб остудить разгорячённое балом тело. Считал пульс, ждал, поил снова. И час за часом, к самой глухой, к предрассветной поре, когда умирают чаще всего, рваный спотыкающийся ритм под его пальцами стал выравниваться. До выздоровления было далеко; ритм лишь отходил от края. Конь перестал падать. Встал, понурый, мокрый, дрожащий, но встал.

1445
{"b":"982732","o":1}