Острожский смотрел на него долго, и в этом долгом взгляде было то, чего Глеб добивался, – доверие. это, настоящее, страшное доверие приговорённого к тому единственному, кто говорит ему правду и обещает помочь.
– Понял, – сказал он тихо. – Кнут. На крайний случай. А нынче – крайний. Давай свой кнут, лекарь.
И Глеб достал наперстянку.
Этот тёмно-зелёный лист, что растирал в ступке, когда пришёл Жильцов. Наперстянку – ту, про которую он в первый свой день в столице сказал старику Ставрову, что она зря стоит на свету, что в ней сила. Сила в ней и впрямь была, и сила страшная, обоюдоострая: верно отмеренная, наперстянка подхлёстывает слабое сердце, заставляет его биться крепче, без сбоев; чуть больше меры – и она его останавливает. Намертво. Тем же самым, чем лечит. Лекарство и яд в одном листе, и вся разница – в ложке, в нескольких крупицах, которые отделяют помощь от смерти.
Глеб отмерял при свечах, и руки у него были тверды, как всегда над работой, а в голове стояло холодное, ясное, страшное.
«Развилка моя теперь не в словах – в ложке. Отмерю верно – он простоит бал, поверит мне до конца, приблизит вконец, отдаст себя в руки совсем. Отсыплю чуть больше – самую малость, на глаз почти незаметную, – и его уставшее сердце примет это и встанет. Нынче ночью или к утру. Тихо, во сне или на балу, и всякий лекарь скажет: грудная жаба, что ж, годы, сердце не выдержало бала. И никто, никогда, ни один человек на свете не дознается, что в ложке была лишняя крупица. Месть, какой я хотел. Чистая, безнаказанная, моими руками. Отец отомщён одной крупицей наперстянки. Стоит только дрогнуть рукой».
Рука не дрогнула.
Он отмерил верную дозу – дозу для краткого подъёма, безопасную по его расчёту. Отмерил точно, как отмерял всю жизнь, потому что рука его, две жизни не дававшая умирать, не умела иначе, и потому что над свечой и ложкой понял: убить так он не мог. Жалости к врагу не было. Та крупица убила бы вместе с Острожским и часть самого Глеба. Она убила бы и Глеба – того Глеба, того Сергея, который двадцать лет вытаскивал людей из смерти и никогда не толкал туда исподтишка, ложкой, в спину. Стань он этой крупицей – и от него самого ничего бы не осталось, кроме чужого голоса под рёбрами, которому только того и надо.
Жилец, кстати, проснулся. Над ложкой, над близкой возможной смертью врага, огневик поднялся жадно, горячо, и Глебу на миг почудилось, что чужая рука тянется поверх его руки – к лишней крупице, подтолкнуть, отсыпать. «Назад, – сказал он жильцу, холодно и твёрдо, как не говорил давно. – Это моя рука и моя мера. Не твоя. Командую тут я». И жилец, поворчав, отступил.
Глеб развёл отмеренное в малом количестве вина, поднёс канцлеру.
– Пейте. Не сразу, малыми глотками. Через четверть часа отпустит, станет легче, сердце пойдёт устойчивее. К выезду будете крепки. Но помните, ваше сиятельство: это кнут, не корм. Завтра отлежитесь, и больше так часто – нельзя.
Острожский взял чашу, поглядел на тёмное вино, потом на Глеба – долгим, тяжёлым взглядом. Он понимал: сейчас отдаёт свою жизнь в чужие руки и пьёт из чужой чаши.
– Ты ведь мог меня убить, лекарь, – сказал он вдруг тихо, прямо, без своей обычной улыбки. – Вот сейчас, этой чашей. Подсыпать чего. Я бы и не понял. Выпил бы и умер, и все решили бы – сердце. Ты ведь это понимаешь не хуже меня. Понимаешь?
И в комнате повисла та тишина, в которой решается всё.
***
Глеб не отвёл глаз.
– Мог, ваше сиятельство, – сказал он. – Всякий лекарь может. В том и весь наш промысел: больной кладёт себя нам в руки, а уж какие руки – его удача. Вы это не хуже меня знаете, оттого и спросили. – Он выдержал взгляд канцлера, не пряча его, потому что спрятать сейчас значило выдать. – Только скажу вам так. Лекарь, что хочет больному смерти, травить не станет. Ему и труда такого не надо. Ему довольно отвернуться. Не дать снадобья, развести руками – ах, не сумел, стар, мол, его сиятельство, сердце не выдержало бала. И никто не придерётся, и совесть чиста: я ж не убивал, я не спас. Вот так нашего брата и узнают, ваше сиятельство: отвернулся он или взялся. Я не отвернулся. Я вас подкрепил, и подкрепил верно, и вы нынче простоите бал. Вот вам и весь мой ответ. А поверите вы ему или нет – это уж не моего ума. Это вашего.
Острожский смотрел на него долго, очень долго, тем своим всесторонним взглядом, что прочёл за жизнь тысячи лиц. И в этом взгляде медленно таяло то, с чем он задал свой вопрос, – та вечная, въевшаяся в кость настороженность человека, которому за тридцать лет наверху нельзя было довериться никому и который от этого устал смертельнее, чем от больного сердца.
– Складно, – проговорил он наконец, и голос у него был тише обычного. – И знаешь, что страшнее всего, лекарь? Я тебе верю. Не потому, что ты убедил. А потому, что ты сказал то, чего убеждающий не скажет: что мог отвернуться и не отвернулся. Лжец сулил бы преданность. А ты сознался, что держал мою смерть в руке и положил обратно. Так не врут. – Он отпил из чаши, медленно, до дна, отдавая свою жизнь в эти самые руки на глазах у их хозяина, и поставил пустую чашу на стол. – Тридцать лет, Глеб Андреич, я никому не верил. Ни жене, пока была жива, ни брату, пока не схоронил, ни единому из тех, кто клялся мне в верности у этого стола. Верить наверху – всё равно что спать на краю обрыва. А вот тебе, мальчишке безродному, которого подобрал из грязи, отчего-то верю. – Он усмехнулся, устало, и в усмешке было что-то почти жалкое, человеческое. – Видать, и впрямь сдаю. Раньше бы не доверился. Раньше бы тебя за один этот разговор – да в реку.
Он одинок. Боже, как он одинок. Тридцать лет власти, и ни одной живой души рядом, кому можно повернуться спиной. И теперь, чуя свой конец, он тянется к первому, кто сказал ему правду, – ко мне. К сыну человека, которого сам же и положил. Я пришёл в этот дом мстить, а нашёл смертельно одинокого старика, что отдаёт мне свою жизнь, потому что больше некому. И от этого не легче. От этого тяжелее во сто крат. Зверя ненавидеть легко. Старика, который умирает и верит тебе, – куда тяжелее.
Глеб ничего этого не сказал. Он смолчал, и в молчании его канцлер прочёл, что хотел, – почтительное смущение маленького человека, которому большой доверился сверх меры.
Через четверть часа наперстянка взяла своё.
Глеб видел это по тому, как разгладилось серое лицо, как ушла одутловатость, как выпрямилась спина и в запавших глазах зажёгся прежний живой огонь. Уставшее сердце, подхлёстнутое снадобьем, погнало кровь крепче и устойчивее, и старик на глазах обращался в того волка, которого знала и боялась столица. Кнут работал. Конь пошёл.
– Хорошо, – сказал Острожский, поднимаясь из кресла, и поднялся легко, как не поднимался час назад. – Хорошо, лекарь. Чувствую – могу. Будто двадцать лет скинул. – Он оглядел себя, расправил плечи, и в лице его проступила хищная, властная уверенность. – Поедешь со мной. Останешься при выезде, в людской, поблизости. Мало ли. Коли прихватит – будешь под рукой; за город за тобой не посылать. Будешь ждать. Понял?
– Понял, ваше сиятельство.
– Вот и славно. – Канцлер уже застёгивался, преображался, надевал броню. – Идём ставить столицу на место.
Бал у Долгоруких полыхал огнями на весь верхний ярус.
Глеба провели чёрным ходом и усадили в людской, в тесной комнатёнке при кухне, где ждали своего часа кучера, лакеи и доверенная челядь съехавшихся господ, – и оттуда, через приоткрытую дверь да через болтовню слуг, он и видел бал краем, как видят войну из обоза. Но и краем было видно главное.
Острожский въехал поздно – нарочно поздно, чтоб все уже собрались и чтоб выход его заметили все разом. И заметили. По людской прошелестело: канцлер, сам канцлер пожаловал, а говорили-то, что хвор, что не ездит. Глеб слушал эту болтовню прислуги – а прислуга знает господские дела вернее самих господ – и понимал, что слух, этот, который Острожский поехал убивать, уже работает против себя: люди ждали хворого, а увидели крепкого, и сами, своими языками, понесут теперь обратное.