– Захара мне разбуди, – сказал он. – И перо.
***
Прошение он составил к полудню и составил его в самом смиренном виде, какой знал.
Он писал не от Калитина, разорённого и опального, а от «последнего в роде», каковой, будучи в живых и в возрасте, просит святую обитель принять вклад на поминовение родителей своих, убиенных лета такого-то, и вписать их имена особо, а не купно с родом, ибо род не пресёкся.
Дальше шло главное, ради чего писалось всё остальное, и шло оно тихо, между делом, как пишут о хозяйственной мелочи.
Он просил уведомить его, не вписаны ли означенные имена уже прежде, и, буде вписаны, за чьим вкладом и в котором году, дабы не творить двойного поминовения и не вводить обитель в грех.
– И всё? – спросил Захар, дописав.
– И всё.
– Так они ж просто ответят, барин.
– В том и дело, – сказал Глеб. – Они ответят. Они обязаны ответить: я не сыщик и не приказный, я родня, а родне про своих покойников отвечают всегда. И ответят они гербовой отпиской, за подписью и печатью.
Он взял лист и подул на него.
– И в этой отписке будет стоять, кто и в котором году внёс вклад за упокой рода Калитиных, объявив его пресёкшимся. Тринадцать лет назад. За четыре месяца до того, как землю продали с торгов.
Захар моргнул.
– Так это ж...
– Это тот, кто знал, что род пресёкся, раньше суда, – сказал Глеб. – Суд признал землю выморочной осенью. А вклад, я думаю, внесли летом.
Аглая, слушавшая от печи, медленно перекрестилась.
– Господи, – сказала она. – Они его поминать начали, покуда он ещё...
– Кривая.
– Молчу.
***
Он собрал их всех перед тем, как отправить, потому что цену надо было назвать вслух.
– Слушайте, что я делаю, – сказал Глеб. – Я подаю в обитель прошение, где пишу чёрным по белому: род Калитиных не пресёкся, последний в роде жив, вот он я, зовут так-то, живу там-то.
– Ты сам про себя объявляешь, – сказала Таисья.
– Сам про себя объявляю.
– А через двадцать шесть дней суд, где тебя объявляют не-наследником.
– Именно.
Таисья встала.
– Барчук, ты что творишь? Ты им сам под нос лезешь!
– Лезу, – сказал Глеб. – Слушай, отчего.
Он положил ладонь на доску.
– Всю зиму я прятался и держал ворота, и это было верно, покуда против меня шли люди. А нынче против меня идёт бумага, и бумага меня уже нашла: у них в прошении моё имя написано полностью, с отчеством. Прятаться поздно. Меня видно.
– Ну так и сиди тихо.
– Тихо сидя, я к Петрову дню перестану быть наследником, – сказал Глеб. – А как перестану – ключ сломается, и всё, ради чего меня двенадцать лет берегли, кончится. И вот тут, рыжая, самое смешное.
Он поглядел на неё.
– Мне это выгодно?
Таисья открыла рот и закрыла.
– Нет, – сказала Аглая от печи.
– Нет, – согласился Глеб. – Потому что дом при этом станет чужой, и вас всех отсюда выметут, и Дверь под полом останется без того, кто её держит. Я перестану быть ключом – и перестану быть замко́м тоже. Это не свобода, это дыра в земле, из которой полезет то, что мы в декабре запирали.
Он выпрямился.
– Так вот. Раз меня всё равно видно, я перестану прятаться и стану виден так, как мне надо. Я не жду суда молча. Я подаю в святую обитель смиренное прошение, и с этого дня существует бумага, где я – живой, в возрасте, последний в роде. И когда на Петров день будут решать, что наследников не обнаружено, у меня будет чем ответить.
– А ежели монастырь смолчит? – спросил Захар.
– Тогда я напишу второй раз и третий, – сказал Глеб. – И на третий раз спрошу уже не смиренно, а с указанием, что за поминовение живых по уставу спрашивают с настоятеля. Они ответят, Захар. Их ответ им дешевле молчания.
***
Прошение ушло в тот же день, с попутными богомольцами, которых Марфа накормила и которым Глеб дал полтину.
Вечером он спустился в подпол и просидел у черты дольше обыкновенного.
Крышка держала.
Он сидел, положив ладонь на камень, и разговаривал сам с собой, потому что больше было не с кем: Аглае он этого сказать не мог, а тому, кто сидел под рёбрами, не хотел.
Он думал о том, что впервые за полгода сделал ход, а не ответ.
И о том, что этот ход – прошение о поминовении убитых родителей – он придумал, разложил и подал за сутки, и что за эти сутки он ни разу не подумал об отце и матери как о людях. Он думал о них как о строке в чужой книге, которую можно заставить ответить.
Он это заметил.
Он специально проверил себя дважды и оба раза нашёл одно: жалости нет, злости нет, есть удовлетворение от хорошо составленной бумаги.
«И правильно, – сказал холодный. – Жалость тут ничего не двигает».
– Знаю, – сказал Глеб вслух. – Я не о том.
«А о чём?»
– О том, что я это заметил, – сказал он. – Покуда замечаю, ещё ничего.
Он поднялся наверх и лёг, и уснул быстро, чего с ним давно не бывало.
А наутро от гребня прискакал Стужинов человек и сказал, что с юга по большаку идёт орденский разъезд – шестеро конных, и идут они не спеша, и не к ним, а мимо, на северный город.
– Мимо – это хорошо, – сказал Захар.
– Это плохо, – сказал Глеб.
– Отчего же?
– Оттого, что орденские разъезды по нашей дороге не ходят просто так. – Глеб глядел на гребень. – А ежели идут мимо и не спеша – стало быть, у них дело в северном городе. А единственное, что у них там есть, – подворье и приказный.
Он постоял.
– Захар. Кто у нас в северном городе бывает чаще всех?
– Марфина племянница, барин. Она туда каждую субботу с яйцами.
– Пусть в эту субботу сходит и послушает, о чём в городе говорят. Не спрашивает. Слушает.
Он повернулся к дому и на ходу сказал, ни к кому:
– Двадцать пять дней.
Глава 18 Под сукном
В столице сошёл снег, и стало видно, до чего обеднел зоринский двор.
Ольга это заметила не по счетам, а по мостовой перед воротами: её никто не мёл. Всю зиму мели, потому что дворник помнил, что за это платят, а нынче он ушёл к Голицким, где платили вернее, и наняться на его место никто не спешил.
Она стояла у окна и глядела на неметёный двор, покуда за спиной не скрипнуло.
– Молочник тоже не приехал, – сказал Кузьма от двери. – Третий день. Я ходил на угол, спрашивал. Он мне: не серчай, добрый человек, мне велено к Зориным не возить.
– Кем велено?
– Не сказывает. Боится.
Кузьма стоял в дверях, держа шапку в единственной руке, и правая, короткая, была примотана у него под кафтаном, чтоб не моталась. Он выучился этому за месяц: держать одной, а пустой рукав убирать с глаз. Ольга видела, как он приноровился отворять двери коленом.
– Садись, – сказала она.
– Мне не велено сидеть при вас.
– Кузьма, у меня в дому третий день нет молока и второй месяц нет дворника. Кому тут велено и кем – я уже плохо понимаю. Садись.
Он сел на краешек.
Дом выстывал. Не мёрз – дрова были, – а выстывал: тихо, слой за слоем, как выстывает изба, из которой вынесли покойника и ещё не затопили заново. Ушла половина людей, и ушли те, кому было куда. Перестали приходить приглашения; сперва на большие вечера, потом на малые, потом и от тех, кто прежде сам напрашивался. Поставщики стали ошибаться в датах. Родня из Пскова написала теплое письмо, в котором не было ни слова про весну и приезд.
За поруку опальному Калитину с них не взяли ни рубля. С них снимали по волоску, и каждый волосок был сам по себе смешон.
– Что на почтовом? – спросила она.
– Ничего с севера, – сказал Кузьма. – Я нынче с утра был.
– Дороги стали?
– Стали, да не для писем. Для писем они как раз хуже всего: распутица кончилась, а разъезд ещё не наладили. – Он помолчал. – Я бы сам съездил, барышня. Верхом я управляюсь. Держать повод одной рукой можно, я пробовал.
– Ты мне тут нужен.
– Я тут одноруким сижу.
– Ты тут ходишь по углам, спрашиваешь молочников и приносишь мне то, чего мне никто больше не принесёт. – Ольга отвернулась от окна. – Половина того, что я знаю про этот город, приходит от тебя и от кухни. Салонов у меня больше нет.