Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Вот он, князь, гляди! – прогремел канцлер весело, выставляя Глеба перед Северцевым, как выставляют диковинную вещь. – Мой лекарь. Молод, а золото. Что, хорош? Хорош. Я его, Аркаша, никому не отдам, и не зарься. – Он притянул Глеба ближе, опираясь, и понизил голос, но не настолько, чтоб ближние не слышали, и в голосе зазвенела сталь под смехом: – Он меня, мил-друг, ещё всех вас переживёт лечить. Так что ты обо мне не хлопочи. Хлопочи о себе. Молодые-то, они тоже, бывает, до старости не доезжают. Всякое в дороге случается. – И, отпустив, уже громко, на залу, с хохотом: – Музыки! Что приуныли? Воронцов, голубчик, где твои скрипки? Я плясать нынче буду!

И залу прорвало. Свет, секунду назад чуявший падаль, услышал хохот волка, увидел, как тот тискает своего лекаря и грозит сопернику, как требует музыки и пляски, – и разом решил, что обознался: крепок канцлер, крепче прежнего, и лекаря вон какого завёл, и Северцева осадил при всех. Слух о слабости не просто подох – он обернулся против пустивших: завтра по столице понесут, что канцлер на съезде Северцева срамил и плясать собирался. Заиграли скрипки. Толпа задышала, задвигалась, отвернулась от двух первых к винам и танцам.

Острожский победил. Наперстянка, Глебова горошина и тридцать лет волчьей выучки вынесли его из пропасти, в которую он рухнул на глазах у всех и из которой никто, кроме Глеба, не понял, как близко он был ко дну. Канцлер отошёл к Воронцову, уже отпустив Глеба, уже снова скала, и только Глеб видел, чего ему это стоит и как ненадолго.

А Глеб остался стоять посреди залы. На свету. Один.

Тут он и понял, какую цену заплатил за этот спектакль.

Он вышел из тени. Он, что год прятался по углам, по людским, по тёмным каморкам, чтоб не попасться на глаза тем, кто ищет, – вышел сам, при всём свете, и стоял теперь у всех на виду, названный канцлером вслух, обласканный, выставленный, как диковина. Лекарь, которого первый человек державы не отдаст никому. Десятки глаз глядели на него с любопытством. Глаза князя Северцева – с холодным, считающим вниманием. Глаза шрама за княжьим плечом – со спокойным узнаванием: вот ты и на свету, лекарь, вот ты и попался. А у дальней стены тихий, пустоглазый, тот, что весь вечер искал в толпе одно, медленно повернул голову – и его пустой неподвижный взгляд лёг на Глеба и больше не двинулся.

На свету, под этим взглядом, у Глеба внутри, измотанного, выжатого спасением чужой жизни, дрогнул жилец. Чуть. На волос. Огневик, весь вечер рвавшийся к хищной еде залы, на миг ослабшего хозяина выпростался – и тяга, эта, по которой ловят носителя, плеснула наружу, коротко, как искра из-под кресала. Глеб задавил её тут же, садя, узнавая, на одном дыхании – но было поздно для того, кто пришёл именно за этим.

Орденский у стены выпрямился. Он не вздрогнул, не оживился – без колебаний оторвался от стены и пошёл. Через залу. Через толпу, сквозь меха и музыку, неспешно, мерно, никого не толкая и ни на кого не глядя, – прямо к Глебу. Так же, как шёл к нему из тумана под мостом тот, первый. Только этот был второй. Тот, что придёт умнее. И он уже не щупал, не сужал круг, не искал. Он нашёл – и шёл забрать.

«Учуял. Я дрогнул на свету, и он учуял тягу, как пёс кровь. Канцлера я спас, а себя выдал. Такова цена света: волк жив, а ловчий нашёл. И бежать некуда – вокруг свет, музыка, сотни глаз, канцлер в трёх шагах, шрам смотрит, Демьян за дверью один с ножом. Он идёт ко мне через всю залу, и я не могу ни убежать, ни ударить, ни вспыхнуть – не при всех. Остаётся встретить. Встретить орденского голыми руками и пустым лицом, как я встретил первого, и молиться, чтоб хватило той же науки на того, кто пришёл умнее».

Орденский подошёл шагов на десять. На пять. Глеб стоял, опустив руки, держа лицо, садя жильца изо всех сил, и считал чужие шаги, как считал удары умирающих сердец. А музыка играла, и свет плясал, и никто в этой блестящей зале не видел, что посреди праздника один тихий человек идёт убивать другого.

Глава 19 Печатник

Орденский остановился в двух шагах – расстояние удобное и для разговора, и для удара.

Вблизи он был ещё невзрачнее, чем издали: немолодой, с серым усталым лицом, с глазами без цвета и без дна, и одет в простое тёмное платье, какого не носит свет, – не бедно, не богато, никак, чтоб глаз не зацепился. Он не был похож на убийцу. Он был похож на писаря, на захудалого стряпчего, на того, кого назавтра не вспомнишь. И именно от этой никакой, выглаженной невзрачности тянуло холодом сильнее, чем от любой стали в зале.

– Хороший вечер, лекарь, – сказал он тихо, и голос был под стать лицу – бесцветный, без нажима. – Шумный. Много Силы жгут попусту. – Он чуть повёл бесцветными глазами по сияющей зале, по сотням огней-Печатей, и вернул взгляд к Глебу. – А вы вот не жжёте. Совсем. Стоите тихо, пустой, как колодец зимой. Иной бы сказал – бездарь. Я так не скажу. Я долго хожу по свету и научился различать. Бывает пустой оттого, что брать нечего. А бывает пустой оттого, что внутри плотно закрыто. Очень плотно. Так плотно, что аж тянет наружу по краям. Вы из вторых, лекарь.

И, говоря это, он сделал то, ради чего подошёл, – Глеб почуял, как невзрачный человек потянулся к нему тем, чем ловят носителя: послал в него пробу, тонкую, цепкую, как игла под кожу, ища отклика, ища, не дрогнет ли, не потянется ли навстречу чужая запертая Сила.

Это было хуже, чем тогда, в подклете. Тот, первый, щупал связанного на коленях, грубо, в лоб. Этот щупал стоя, на свету, при музыке, тонко, умело, будто пальпировал спрятанную опухоль, – и Глебу пришлось делать то, чему учила чёрная страница, на самом дальнем краю, какого он ещё не пробовал. Не давить. Знать. Держать жильца узнаванием, в полной тишине, изнутри, пока снаружи лицо остаётся скучным, вежливым, пустым.

«Тихо. Тихо, я знаю тебя, ты огонь труса, тебе страшно, оттого ты и рвёшься на чужую пробу. Не рвись. Этот не еда тебе и не угроза, он лишь щупает. Дай ему пустоту. Стань колодцем без дна. Я держу тебя, я знаю тебя, мы оба молчим». И жилец, узнанный, названный, ещё раз названный, ещё, – сел. Тяга, рвавшаяся было навстречу чужой игле, опала, спряталась, ушла так глубоко, что игла прошла сквозь Глеба и не нашла дна. Снаружи перед Печатником стоял усталый молодой лекарь и вежливо не понимал, о чём речь. А внутри Глеб держал на руках бьющегося зверя и горлом глотал чужую горечь, и пот тёк у него по спине под рубахой.

А краем глаза, не смея повернуть головы, Глеб увидел в дверях людской Демьяна. Десятник всё понял – солдатским чутьём, по тому, как навис над барином этот серый никакой человек, по тому, как Глеб закаменел под его взглядом. Демьян подобрался, рука его ушла под кафтан, к ножу, плечо подалось вперёд – он уже шёл, уже решил кинуться через порог и всадить нож в спину тому, кто грозил его барину, как всаживал на рубеже в тварей, без лишних дум.

И Глеб, держа Печатника узнаванием, держа жильца, держа лицо, нашёл ещё, чем удержать и Демьяна. Одним взглядом. Поймал его глаза через залу и сказал ими, беззвучно, всё: стой. Не смей. Назад. И Демьян, уже почти шагнувший за порог, замер, как пёс на коротком чепе, дрожа от рвущегося нутра, не понимая, отчего нельзя, но подчиняясь, потому что барин велел.

Нельзя, Демьян. Кинешься на Печатника при свете – и пропали разом. Драка в зале Воронцовых, канцлеров лекарь да его служка режут гостя – и нас обоих в железа прежде, чем я слово вымолвлю, а Печатнику того и надо. Его не возьмёшь ножом. Его нельзя – тут, сейчас. Стой и гляди, как стою я. Опять у меня под рукой плечо – и опять нельзя на него опереться. Помощь рядом, а приходится всё одному. Всегда одному.

Демьян остался на пороге, белый, с рукой на ноже, и в глазах его была мука человека, что видит беду над тем, за кого пошёл бы в огонь, и кому велено не двигаться.

Печатник смотрел. Долго. Бесцветные глаза его ощупывали лицо Глеба, и игла его ходила внутри, ища, – и не находила. Глеб дал ему пустоту. Идеальную, мёртвую пустоту, какой не бывает у живого одарённого и какая бывает только у того, кто умеет запереть себя наглухо.

1464
{"b":"982732","o":1}