– Говори.
– Вы его не отобьёте, – сказал Никодим. – Отбить арестанта у семерых при бумаге нельзя, и вам этого делать нельзя вдвойне, потому что после этого вас перестанут судить и начнут ловить. Значит, вы едете не отбивать.
– А что?
– Вы едете подавать прошение, – сказал Никодим, и в голосе у него появилось то, чего Глеб у него не слышал ни разу: удовольствие. – У вас есть право требовать, чтоб человека, взятого с вашего двора, показали вам и дали ему сказать при свидетелях, отчего его взяли. Права такого нет, но и запрета нет, а в наших краях там, где нет запрета, всё решает бумага и наглость. Вы приедете и потребуете.
– Они пошлют меня.
– Пошлют, – согласился Никодим. – А вы напишете, что требовали и что вам отказали, и заставите приказного расписаться в получении. И отдадите копию монастырским, они там как раз при перевозе стоят.
– И что мне это даст?
– Плотнику – ничего, – сказал Никодим. – А вам даст вот что. Бумага по ложному донесению пишется на того, кто донёс. А донёс он ордену. Значит, орден признаёт на бумаге, что держал вашего человека при вашем дворе своим глазом. – Он перевёл дух. – Это первая бумага за триста лет, где орден расписывается, что подсылал. Вы её увезёте домой и положите к обгорелым листам и к отписке настоятеля.
Глеб сел на чурбак.
– Никодим.
– Что?
– Я не за этим еду.
– Я знаю, – сказал Печатник. – Я двенадцать лет читал пепел и научился отличать, зачем человек делает то, что делает. Вы едете оттого, что не смогли доесть кашу.
Он лёг обратно.
– Езжайте, – сказал он. – И привезите мне бумагу с распиской. Умирать с ней будет веселее.
***
Выехали в девятом часу, засветло.
Стужин ехал первым и вёл заводную. Глеб держался.
У ворот стояли Захар с фонарём, Аглая, Марфа и десятка два мужиков, и никто ничего не говорил, и это было хуже всяких слов.
Засов отвели.
Он пошёл мягко, без звука, и Глеб на нём задержался.
– Захар.
– Тут, барин.
– Кузнец хорошо сделал, – сказал Глеб. – Ты ему передай.
Он тронул коня и выехал в поле, и Стужин пошёл за ним, и в поле было светло и пусто, и над займищем стоял тот же белый пар.
Под рёбрами было тихо.
Он ехал версту и другую и всё ждал, что оттуда скажут, потому что сказать было что и сказать было о чём: он ехал впустую, против всякого счёта, в четырёх днях от суда, оставив двор на девятнадцать человек.
Холодный молчал.
На третьей версте Глеб понял, отчего.
Он и сам не знал, зачем едет. Спорить было не с чем: у него в голове не было довода, за который можно ухватиться и разобрать.
Он ехал на пустом месте, и это оказалось единственным местом, куда тому было не встать.
Глеб усмехнулся одним углом рта и наддал.
Глава 6 Никольское
В Никольское они пришли на вторую ночь, во втором часу.
Пост стоял на прежнем месте, у развилки, и горел костёр, и от костра было видно тележку под навесом у кабака и распряжённых лошадей.
Стужин придержал коня в темноте, за околицей.
– Тут они, – сказал он. – Считай.
Глеб считал.
У костра сидели трое. Четвёртый ходил вдоль коновязи. Пятого и шестого не было видно, и это значило, что они спят в кабаке, где ночует приказный.
– Ты как? – спросил Стужин.
– Держусь.
– Ты в седле два раза заваливался.
– Три, – сказал Глеб. – Слезаем.
Он слез и постоял, держась за седло, покуда двор перед глазами не встал на место.
Пузырёк Аглаин лежал за пазухой, и он его не тронул, потому что она сказала – под утро, а до утра было далеко.
– Порядок такой, – сказал Глеб. – Ты стоишь тут с лошадьми и не подходишь. Я иду один.
– Боярич.
– Ты стоишь тут, – повторил Глеб. – Ты сорок лет воевал, и оттого при виде тебя они возьмутся за сабли. А при виде меня они возьмутся за бумагу, и это мне и нужно.
Он пошёл к костру пешком, не таясь, и вышел на свет шагов за десять, чтоб его увидели прежде, чем услышат.
Серые поднялись.
– Стой. Кто?
– Калитин, – сказал Глеб. – Боярин Калитин, с моего двора нынче взяли плотника. Позовите приказного.
– Приказный спит.
– Разбудите.
– Не станем мы его будить.
– Тогда я стану, – сказал Глеб и пошёл к кабаку.
Его не тронули.
Он потом, уже дома, разобрал эту минуту и понял, отчего: он шёл без оружия, седой, с лицом старика, и шёл прямо, и служилому человеку ночью на посту такого проще пропустить к начальству, чем брать на себя.
Приказный вышел на крыльцо в накинутом кафтане и с сальной свечой.
– Ты, боярин, спятил?
– Может быть, – сказал Глеб. – Покажи мне плотника.
– Нет его тут.
Глеб постоял.
– Как нет?
– А так, что в одиннадцатом часу его приняли и увезли, – сказал приказный. – Пришёл встречный конвой с северного города, и его передали, потому что мне с ним ещё сутки трястись, а им прямая дорога. У меня и расписка есть.
– Покажи расписку.
– С какой стати?
– С той, – сказал Глеб, – что я хочу знать, живого ты его сдал или уже нет.
Приказный поглядел на него со свечой в руке.
– Живого, – сказал он. – Живого и на своих ногах.
– Тогда покажи расписку.
Он показал.
Глеб прочёл при свече: принят плотник Дмитрий, пришлый, по розыску о ложном донесении, здоров, увечий не имеет, при нём рука мотана.
При нём рука мотана.
Он прочёл эту строку дважды и вернул лист.
– Приказный, – сказал он. – Я тебе четверть часа мотал ему руку при твоих людях. Ты меня ждал и не гнал.
– Ждал.
– Отчего?
Приказный поставил свечу на перила и подышал на пальцы.
– Оттого, боярин, что я двадцать девять лет вожу людей по этой дороге, – сказал он. – И я тебе так скажу: которых везут, те у меня по большей части мрут не от битья, а от глупости, потому что за ними никто не глядит. Мне за него отчитываться. Ты его мотал – мне легче.
– А не оттого, что жалко?
– И оттого, что жалко, – сказал приказный. – Одно другому не помеха, боярин. Ты вот тоже мотал и оттого чувствуешь себя человеком, а мужик мой всё одно едет, куда велено.
Он взял свечу.
– Езжай домой, – сказал он. – Тут тебе больше делать нечего.
– Ещё как есть, – сказал Глеб. – Дай бумагу и чернила.
***
Он писал на крыльце, положив лист на перила, при свече, которую держал серый, зевая.
Писал он то, что велел Никодим, и писал коротко: что боярин Калитин требовал, чтоб взятого с его двора человека ему показали и дали ему сказать при свидетелях, отчего он взят; что в том отказано за отсутствием оного человека, переданного встречному конвою; и что в бумаге, по которой человек взят, значится розыск о ложном донесении.
Внизу он оставил место.
– Распишись в получении, – сказал он.
Приказный прочёл и усмехнулся.
– Ишь ты.
– Распишешься?
– Распишусь, – сказал приказный. – Мне это ничего не стоит, а тебе, вижу, для чего-то надо. Только ты, боярин, зря думаешь, что нашёл щёлку.
– Отчего зря?
– Оттого, что тут все всё знают, – сказал приказный, расписываясь. – Что орден держит глаза по дворам – это, милый мой, не тайна, это порядок. И бумагу такую я тебе подпишу хоть три раза, и ничего с ней не сделается.
– Мне и не надо, чтоб сделалось нынче.
– А когда?
– Когда таких бумаг наберётся двадцать, – сказал Глеб.
Приказный подул на подпись и отдал лист.
– Двадцать, – повторил он. – Ты, боярин, часом не из тех, кто списки по ордену рассылает?
Глеб взял лист и сложил вчетверо.
– Спокойной ночи, – сказал он.
***
Их он услышал прежде, чем увидел.
Глеб шёл от кабака к околице, к Стужину, и на середине пути остановился, потому что от гати, из темноты, шёл звук, которого в этот час быть не должно: подкованные копыта по слегам, четыре лошади, идущие шагом и вразнобой, как идут те, кто устал и не следит.
Он оглянулся на костёр.