У костра встали.
– Стужин! – сказал Глеб вполголоса, и старик вырос рядом, как будто стоял тут всегда.
– Слышу.
– Это они.
– Они, – сказал Стужин. – И идут прямо на пост.
– Обойти могут?
– Тут не обойдёшь. Тут гать в большак вливается, и она одна.
Глеб стоял в темноте между костром и гатью и считал, и на этот раз счёт был короткий и весь состоял из того, чего он сделать не мог.
Крикнуть – услышат на посту.
Выбежать навстречу – увидят с поста.
Стоять – они выйдут на свет с чужой бабой, с чужим ребёнком и с водоносом Игнатом, которого велено держать и известить.
– Боярич, – сказал Стужин. – Ты барин.
– Что?
– Ты барин, – повторил старик. – Иди и загороди. Больше ничего не надо, они сами объедут.
Глеб пошёл к костру.
Он вышел на свет и сказал громко, тем голосом, каким год назад говорил в столице на приёмах:
– Служивый! Ко мне.
Старший обернулся.
– Чего тебе?
– Мне надобно перевязать плечо, – сказал Глеб, расстёгивая полушубок. – Я к вам в темноте ехал и ободрался о сук, и рука мокнет. Ты мне посвети, а я тебе после гляну твоего человека, у которого зуб.
– Какого человека?
– Того, что у тебя четвёртый час за щёку держится, – сказал Глеб. – Я лекарь. Я это от костра увидел.
Один из сидевших у огня поднял голову и потрогал щёку.
Старший поглядел на него, потом на Глеба.
– Ну садись, – сказал он.
Глеб сел спиной к гати, так, чтоб им пришлось повернуться к нему, и стал расстёгивать ворот, и делал это медленно, и говорил, не умолкая, про сук и про то, какая нынче гнилая весна.
За спиной у него по большаку прошли шагом четыре лошади.
Никто не обернулся.
Глеб домотал разговор до конца, поглядел зуб – корень был гнилой, он сказал полоскать тёплым с солью и не греть, – и ушёл, и вышел за околицу, и там его догнал Стужин.
– Прошли, – сказал старик. – Свернули за кузню.
– Все?
– Пятеро в седле. Рыжая, однорукий, Ефимка и баба с дитём.
Глеб остановился.
– Ты сказал пятеро.
– Пятеро в седле, – сказал Стужин. – Шестая лошадь идёт пустая под вьюком.
***
Их нашли в полуверсте, в березняке, куда Ефимка свёл, увидав костёр.
Таисья слезла первой и подошла, и остановилась в трёх шагах, и Глеб увидел её лицо и по лицу понял, что считать не надо.
– Гришка? – сказал Стужин.
– Гришка, – сказала Таисья.
Она достала из-за пазухи тряпицу и подала ему.
Стужин взял, развернул, поглядел на прядь и завернул обратно.
– Где?
– В четырёх верстах за Гарями, в мочажине под корягами, – сказала Таисья. – Я место запомнила. Берёза в две вершины и старая гать через сто шагов.
– Как?
– Ножом под ребро, снизу. Он умер к рассвету и не мучился, он не приходил в себя.
– Он свистнул? – сказал Стужин.
Таисья подняла голову.
– Он свистнул, – сказала она. – Он всё сделал, как ты велел. Он свистнул, а после пошёл вперёд, потому что тот ему сказал: я тебя не держу.
Стужин постоял.
Потом он отвернулся, отошёл к берёзе, положил на неё ладонь и постоял так, и никто не подошёл.
Глеб не подошёл тоже.
Он стоял и глядел старику в спину, и в нём поднималось то, чего он ждал восемь дней, и поднималось оно неудобно и поздно, как подымается кашель у человека, который уже выздоровел.
– Барин, – сказала Таисья.
– Где Игнат?
Таисья не ответила сразу.
– Игнат остался на посту, – сказала она.
– Как остался?
– Он к ним вышел, – сказала Таисья. – Сам. За полверсты до развилки. Он сказал: меня велено держать и известить, а покуда меня держат и извещают, вы пройдёте. И пошёл.
Она говорила ровно, и было слышно, чего ей это стоит.
– Я его не пустила, – сказала она. – Я его за повод взяла. А он мне руку разжал и сказал: рыжая, я, покуда с вами еду, вас же и топлю. И сказал ещё: я к ним не в подарок иду, я иду обменять.
– На что обменять?
– На то, чтоб они на дорогу не глядели полчаса, – сказала Таисья. – Он так и сказал: полчаса нам довольно.
Глеб стоял.
За березняком, в полуверсте, горел костёр, и там сидели шестеро серых и приказный, и один из них держался за щёку, а Глеб только что сидел с ними и говорил про гнилую весну.
– Он был там, – сказал Глеб.
– Где?
– На посту. Он там был, когда я сидел у огня.
– Он там и есть, – сказала Таисья.
Устинья сидела в седле и держала ребёнка, и глядела на Глеба сверху, и молчала.
Девка спала. Голова у неё лежала у матери на плече, повёрнутая левым ухом кверху, и в ухе белела корпия.
Глеб подошёл, поднял руку и приложил тыльной стороной ко лбу спящей.
Лоб был влажный и прохладный.
– Кто резал? – спросил он.
– Не резала, – сказала Таисья. – Проколола. Иглой, снизу и сзади, на четверть вершка, и вынула сразу. Ложкой отжимала проход. Кузьма светил, мать держала.
– Сколько вышло?
– Много, барин. Густо, зелёное, с запахом. Я корпию меняла всю ночь, и после ещё две ночи меняю по три раза.
– Оборачивается на голос?
– На третье утро обернулась.
Глеб опустил руку.
– Ты помнила, что мизинец должен на что-нибудь стоять? – спросил он.
Таисья вскинула глаза.
– Помнила, – сказала она. – Я сперва не помнила и не смогла завести. А после вспомнила твои руки, уперла в скулу и завела.
– Хорошо, – сказал Глеб.
Он сказал это так, как говорил Ставров когда-то в столице, и услышал, как сказал, и на секунду ему стало непонятно, кто из них двоих это произнёс.
– Барин, – сказала Таисья тихо. – Ты за Игнатом пойдёшь?
Глеб поглядел на костёр за березняком.
– Нет, – сказал он.
– Ясно.
– Ты дослушай, – сказал Глеб. – Ты везёшь его бабу и его дочь, и они в полуверсте от поста, на который его нынче взяли. Если я туда пойду и меня там задержат хоть на час, вас возьмут вместе с ними, и всё, что он нынче сделал, пойдёт впустую. Он это посчитал прежде меня и лучше меня.
– Я знаю, – сказала Таисья. – Я оттого и спросила.
– Зачем?
– Чтоб ты сказал это вслух и при мне, – сказала она. – Ты, барин, восемь дней всё говоришь вслух и всё верно, и от этого никому не легче. Я хотела поглядеть, как ты это скажешь нынче.
– И как?
– Плохо, – сказала Таисья. – Ты сказал плохо, барин. Ты запнулся.
Она отвернулась и пошла к лошадям.
***
Домой шли четверо суток.
Шли шагом, потому что баба везла дитя, и от этого дорога стала вдвое длиннее, чем нужна была. Днём стояли в перелесках, ночью шли. Устинья на второй день начала разговаривать, а на третий замолчала опять, и никто её не трогал. Кузьма правил вьючной. Ефимка глядел назад всякую четверть часа, и никто ему этого не велел.
Глеб держался в седле и почти не говорил.
На третью ночь Стужин подъехал и поехал рядом.
– Боярич.
– Что?
– Ты бы пошутил, что ли.
Глеб повернул голову.
– Чего?
– Пошутил, – сказал Стужин. – Ты, барин, когда мы зимой из-под Никольского везли мороженого мужика, всю дорогу зубоскалил, и мне, старому дураку, от этого было легче ехать. А нынче четвёртые сутки едем, и ты за всю дорогу сказал одиннадцать слов, и все по делу.
– Ты считал?
– Считал.
– Одиннадцать?
– Одиннадцать. – Стужин помолчал. – Двенадцать.
Глеб поглядел на дорогу.
– Не идёт, – сказал он.
– Чего не идёт?
– Смешное не идёт, – сказал Глеб. – Я третью ночь пробую про себя и всякий раз выходит не смешно, а верно. Я прежде этого не разбирал, оно само шло.
Стужин пожевал губами.
– Ну, гляди, – сказал он. – Я тебе это не в укор. Я тебе примету говорю: у которых перестаёт идти смешное, у тех после перестаёт идти и всё прочее.
Он отстал.
Пришли к вечеру.
Ворота отворили, не спрашивая.
Аглая вышла на крыльцо, поглядела на них, сосчитала и ничего не сказала про счёт.
Глеб слез и постоял, держась за седло.