Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

У костра встали.

– Стужин! – сказал Глеб вполголоса, и старик вырос рядом, как будто стоял тут всегда.

– Слышу.

– Это они.

– Они, – сказал Стужин. – И идут прямо на пост.

– Обойти могут?

– Тут не обойдёшь. Тут гать в большак вливается, и она одна.

Глеб стоял в темноте между костром и гатью и считал, и на этот раз счёт был короткий и весь состоял из того, чего он сделать не мог.

Крикнуть – услышат на посту.

Выбежать навстречу – увидят с поста.

Стоять – они выйдут на свет с чужой бабой, с чужим ребёнком и с водоносом Игнатом, которого велено держать и известить.

– Боярич, – сказал Стужин. – Ты барин.

– Что?

– Ты барин, – повторил старик. – Иди и загороди. Больше ничего не надо, они сами объедут.

Глеб пошёл к костру.

Он вышел на свет и сказал громко, тем голосом, каким год назад говорил в столице на приёмах:

– Служивый! Ко мне.

Старший обернулся.

– Чего тебе?

– Мне надобно перевязать плечо, – сказал Глеб, расстёгивая полушубок. – Я к вам в темноте ехал и ободрался о сук, и рука мокнет. Ты мне посвети, а я тебе после гляну твоего человека, у которого зуб.

– Какого человека?

– Того, что у тебя четвёртый час за щёку держится, – сказал Глеб. – Я лекарь. Я это от костра увидел.

Один из сидевших у огня поднял голову и потрогал щёку.

Старший поглядел на него, потом на Глеба.

– Ну садись, – сказал он.

Глеб сел спиной к гати, так, чтоб им пришлось повернуться к нему, и стал расстёгивать ворот, и делал это медленно, и говорил, не умолкая, про сук и про то, какая нынче гнилая весна.

За спиной у него по большаку прошли шагом четыре лошади.

Никто не обернулся.

Глеб домотал разговор до конца, поглядел зуб – корень был гнилой, он сказал полоскать тёплым с солью и не греть, – и ушёл, и вышел за околицу, и там его догнал Стужин.

– Прошли, – сказал старик. – Свернули за кузню.

– Все?

– Пятеро в седле. Рыжая, однорукий, Ефимка и баба с дитём.

Глеб остановился.

– Ты сказал пятеро.

– Пятеро в седле, – сказал Стужин. – Шестая лошадь идёт пустая под вьюком.

***

Их нашли в полуверсте, в березняке, куда Ефимка свёл, увидав костёр.

Таисья слезла первой и подошла, и остановилась в трёх шагах, и Глеб увидел её лицо и по лицу понял, что считать не надо.

– Гришка? – сказал Стужин.

– Гришка, – сказала Таисья.

Она достала из-за пазухи тряпицу и подала ему.

Стужин взял, развернул, поглядел на прядь и завернул обратно.

– Где?

– В четырёх верстах за Гарями, в мочажине под корягами, – сказала Таисья. – Я место запомнила. Берёза в две вершины и старая гать через сто шагов.

– Как?

– Ножом под ребро, снизу. Он умер к рассвету и не мучился, он не приходил в себя.

– Он свистнул? – сказал Стужин.

Таисья подняла голову.

– Он свистнул, – сказала она. – Он всё сделал, как ты велел. Он свистнул, а после пошёл вперёд, потому что тот ему сказал: я тебя не держу.

Стужин постоял.

Потом он отвернулся, отошёл к берёзе, положил на неё ладонь и постоял так, и никто не подошёл.

Глеб не подошёл тоже.

Он стоял и глядел старику в спину, и в нём поднималось то, чего он ждал восемь дней, и поднималось оно неудобно и поздно, как подымается кашель у человека, который уже выздоровел.

– Барин, – сказала Таисья.

– Где Игнат?

Таисья не ответила сразу.

– Игнат остался на посту, – сказала она.

– Как остался?

– Он к ним вышел, – сказала Таисья. – Сам. За полверсты до развилки. Он сказал: меня велено держать и известить, а покуда меня держат и извещают, вы пройдёте. И пошёл.

Она говорила ровно, и было слышно, чего ей это стоит.

– Я его не пустила, – сказала она. – Я его за повод взяла. А он мне руку разжал и сказал: рыжая, я, покуда с вами еду, вас же и топлю. И сказал ещё: я к ним не в подарок иду, я иду обменять.

– На что обменять?

– На то, чтоб они на дорогу не глядели полчаса, – сказала Таисья. – Он так и сказал: полчаса нам довольно.

Глеб стоял.

За березняком, в полуверсте, горел костёр, и там сидели шестеро серых и приказный, и один из них держался за щёку, а Глеб только что сидел с ними и говорил про гнилую весну.

– Он был там, – сказал Глеб.

– Где?

– На посту. Он там был, когда я сидел у огня.

– Он там и есть, – сказала Таисья.

Устинья сидела в седле и держала ребёнка, и глядела на Глеба сверху, и молчала.

Девка спала. Голова у неё лежала у матери на плече, повёрнутая левым ухом кверху, и в ухе белела корпия.

Глеб подошёл, поднял руку и приложил тыльной стороной ко лбу спящей.

Лоб был влажный и прохладный.

– Кто резал? – спросил он.

– Не резала, – сказала Таисья. – Проколола. Иглой, снизу и сзади, на четверть вершка, и вынула сразу. Ложкой отжимала проход. Кузьма светил, мать держала.

– Сколько вышло?

– Много, барин. Густо, зелёное, с запахом. Я корпию меняла всю ночь, и после ещё две ночи меняю по три раза.

– Оборачивается на голос?

– На третье утро обернулась.

Глеб опустил руку.

– Ты помнила, что мизинец должен на что-нибудь стоять? – спросил он.

Таисья вскинула глаза.

– Помнила, – сказала она. – Я сперва не помнила и не смогла завести. А после вспомнила твои руки, уперла в скулу и завела.

– Хорошо, – сказал Глеб.

Он сказал это так, как говорил Ставров когда-то в столице, и услышал, как сказал, и на секунду ему стало непонятно, кто из них двоих это произнёс.

– Барин, – сказала Таисья тихо. – Ты за Игнатом пойдёшь?

Глеб поглядел на костёр за березняком.

– Нет, – сказал он.

– Ясно.

– Ты дослушай, – сказал Глеб. – Ты везёшь его бабу и его дочь, и они в полуверсте от поста, на который его нынче взяли. Если я туда пойду и меня там задержат хоть на час, вас возьмут вместе с ними, и всё, что он нынче сделал, пойдёт впустую. Он это посчитал прежде меня и лучше меня.

– Я знаю, – сказала Таисья. – Я оттого и спросила.

– Зачем?

– Чтоб ты сказал это вслух и при мне, – сказала она. – Ты, барин, восемь дней всё говоришь вслух и всё верно, и от этого никому не легче. Я хотела поглядеть, как ты это скажешь нынче.

– И как?

– Плохо, – сказала Таисья. – Ты сказал плохо, барин. Ты запнулся.

Она отвернулась и пошла к лошадям.

***

Домой шли четверо суток.

Шли шагом, потому что баба везла дитя, и от этого дорога стала вдвое длиннее, чем нужна была. Днём стояли в перелесках, ночью шли. Устинья на второй день начала разговаривать, а на третий замолчала опять, и никто её не трогал. Кузьма правил вьючной. Ефимка глядел назад всякую четверть часа, и никто ему этого не велел.

Глеб держался в седле и почти не говорил.

На третью ночь Стужин подъехал и поехал рядом.

– Боярич.

– Что?

– Ты бы пошутил, что ли.

Глеб повернул голову.

– Чего?

– Пошутил, – сказал Стужин. – Ты, барин, когда мы зимой из-под Никольского везли мороженого мужика, всю дорогу зубоскалил, и мне, старому дураку, от этого было легче ехать. А нынче четвёртые сутки едем, и ты за всю дорогу сказал одиннадцать слов, и все по делу.

– Ты считал?

– Считал.

– Одиннадцать?

– Одиннадцать. – Стужин помолчал. – Двенадцать.

Глеб поглядел на дорогу.

– Не идёт, – сказал он.

– Чего не идёт?

– Смешное не идёт, – сказал Глеб. – Я третью ночь пробую про себя и всякий раз выходит не смешно, а верно. Я прежде этого не разбирал, оно само шло.

Стужин пожевал губами.

– Ну, гляди, – сказал он. – Я тебе это не в укор. Я тебе примету говорю: у которых перестаёт идти смешное, у тех после перестаёт идти и всё прочее.

Он отстал.

Пришли к вечеру.

Ворота отворили, не спрашивая.

Аглая вышла на крыльцо, поглядела на них, сосчитала и ничего не сказала про счёт.

Глеб слез и постоял, держась за седло.

1606
{"b":"982732","o":1}