Глеб посидел.
– Слушай меня, Ванька, – сказал он. – Я тебе скажу одну вещь, и скажу её сам, потому что ты про неё когда-нибудь узнаешь от кого-нибудь на дворе, а от чужих такое узнавать нельзя.
Мальчишка поднял голову.
– По весне, – сказал Глеб, – мы сидели в горнице и считали, кого можно спасти. Твоего отца тут не было, а после он пришёл и спросил меня, куда я в счёте поставил его Ваньку. То есть тебя.
– И куда?
– В левую сторону, – сказал Глеб. – Вместе с другим ребёнком, которого мы решили брать. Я вас с ней двоих положил щепками на стол и двигал по столу, покуда считал, кого мы успеваем достать.
Ванька молчал.
– Ты понимаешь, что я говорю? – сказал Глеб.
– Понимаю, – сказал Ванька. – Меня двигали.
– Тебя двигали, – сказал Глеб. – И вышло, что до тебя не доехали, потому что до девки было шесть дней, а до тебя пятнадцать, и я решил в ту сторону, где ближе. Девка жива, у неё ухо сухое. А ты пять недель носил дрова и остался без пальца.
Мальчишка сидел на топчане и глядел на него, и лицо у него было не детское.
– Вы мне зачем это сказали? – спросил он.
– Затем, что твой отец мне тогда сказал: гляди, барин, чтоб напоследок не оказалось, что это не ты выходишь, – проговорил Глеб. – Я его тогда не понял. Я нынче понимаю, а спросить уже не у кого, и я отвечаю тебе.
Ванька подумал.
– А вы бы нынче как посчитали? – сказал он.
Глеб не ответил сразу.
– Так же, – сказал он.
– Опять до девки?
– Опять до девки, – сказал Глеб. – Оттого что шесть дней ближе, чем пятнадцать, и оттого что у неё гнойник шёл в кость, а тебя держали в тепле и кормили. Это верный счёт, Ванька, и я тебе не стану врать, что он неверный, потому что ты вырастешь и сам поймёшь, что он верный, и тогда решишь, что я тебе соврал.
Мальчишка кивнул.
Он кивнул так, как кивают мужики, когда им объяснили расклад и он им не нравится.
– Тогда я у вас останусь, – сказал он. – Тятька велел.
– Оставайся.
– Только я вам буду напоминать, – сказал Ванька.
– Про что?
– Про то, что я щепка, – сказал мальчишка. – Не со злобы. Я так, при случае. Чтоб вы помнили, что оно с той стороны стола видать по-другому.
Глеб встал с бочки.
– Напоминай, – сказал он. – Это будет твоя работа на этом дворе, и она нужнее, чем дрова.
***
Ночью он спустился в подпол один, и никто ему не помешал, потому что в сенях на гвозде против нынешнего числа стояло имя Аглаи, а Аглая сидела на четвёртой ступени и не мешала.
Глеб лёг животом на землю, там, где ночью стояло босыми ногами то, что было плотником, и положил ладони на камень по обе стороны черты.
Черта молчала. Крышка стояла.
Он полежал так.
Потом он сказал вслух:
– Слушай.
Земля не отозвалась, и сверху не отозвалась Аглая, потому что поняла, что не к ней.
– Слушай, – сказал Глеб. – Я тебя нынче зову сам. Первый раз с апреля. Я тебя не гоню, не перечу и не проверяю. Я тебя прошу: скажи что-нибудь.
Он подождал.
– Мне нужно, чтоб ты сказал, – проговорил он. – Одно слово, всё равно какое. Скажи, что я сделал верно. Ты это любишь говорить, ты мне это семь месяцев говорил, и всякий раз оно было разумно и всякий раз оказывалось твоё.
Тихо.
– Скажи, что руки были твои, – сказал Глеб.
Тихо.
Он лежал на холодной земле, разведя руки, и слушал в себе то место, где семь месяцев жил ровный удобный голос, и в этом месте было пусто и покойно, как в горнице, из которой вынесли мебель.
– Тогда я скажу сам, – проговорил Глеб. – Никто мне ночью не подсказывал. Я один дошёл до того, что рубить нельзя, а через первый позвонок можно. Я сам вспомнил, где щупал. Я сам поставил шило и сам ударил по рукояти, и ударил хорошо, и придержал ему голову, чтоб не било о бревно. Это была моя рука, и она была не тряская, и я её после вымыл и лёг спать.
Он полежал ещё.
– Стало быть, ты мне не нужен, – сказал он. – Стало быть, я и без тебя годен на всё, что нужно.
Сверху Аглая не сказала ни слова.
Глеб поднялся на четвереньки, потом на ноги, отряхнул колени и полез наверх.
Он взял в сенях таз, слил воды из кадки, вымыл руки с мылом, до локтя, и вытер полотенцем.
Потом он налил ещё и вымыл второй раз.
Потом он налил третий раз и стоял над тазом, глядя, как в темноте на дне ходит вода, и мыл долго, тщательно, каждый палец, между пальцами, ногти, и на руках у него не было ничего, потому что крови там почти не было с самого начала.
Он вынес таз на крыльцо и выплеснул под ступени.
Глава 16 На свет
Гурьян вернулся девятнадцатого, на девятые сутки вместо шести, пеший, без сапог и без сумки.
Сапоги он променял в Кириллове на место в лодке, а сумку отдал эконому вместе со всем, что в ней было, и эконом взял, пересчитал листы при нём, вписал в приходную книгу как вклад бумагами от неизвестного и дал ему поесть.
– Он вписал, – сказал Гурьян, сидя на крыльце и разглядывая свои ноги, которые Марфа отпаривала в корыте. – Я стоял и смотрел, как он вписывает. Он спросил: от кого писать? Я сказал – не пишите от кого. Он и написал: от неизвестного, при свидетеле-послушнике, число такое-то.
– Свидетелем ты?
– Я, – сказал Гурьян. – Он мне сказал: тебя, малый, надо вписать, иначе бумага без хозяина, а бумага без хозяина у нас лежит год и после идёт на растопку.
Глеб сидел на ступени рядом.
– Ты понимаешь, что ты нынче сделал? – сказал он.
– Понимаю, – сказал Гурьян. – Я себя вписал.
– Ты себя вписал.
– Я подумал, – сказал послушник. – Я долго думал, барин, я двое суток в лодке сидел и думал. У меня выходило так: либо бумага без хозяина, либо мать узнает.
Он поднял голову.
– Я вписался Гурьяном Осиповым, – сказал он. – Как вам сказал в сентябре. Мать в Белозерье, при вдовьем доме. Ежели за мной приедут, они поедут туда.
– Поедут, – сказал Глеб.
– Так вы её увезите, – сказал Гурьян.
Он сказал это просто, как говорят о деле, которое уже решено.
– Я на дворе третий месяц и видел, как вы возите людей, – сказал он. – Вы за девкой ездили в Гари и привезли, и за плотниковым сыном не успели, но ездили. Стало быть, умеете. А я на вас работаю и ем ваш хлеб, и я вам за это сдал единственную вещь, какая у меня была.
Глеб посидел.
– Стужин! – позвал он. – Ко мне.
Стужин пришёл.
– Белозерье, вдовий дом, – сказал Глеб. – Матрёна Осипова, мать вот его. Сколько ходу?
– Пять суток, ежели через Кириллов, – сказал Стужин. – По нынешней грязи семь.
– Пошли троих и телегу, – сказал Глеб. – Не ночью, не тайком. Днём, с бумагой от меня: боярин Калитин берёт в дом бабу в кухарки по её согласию. Марфа напишет, что ей нужна вторая руки, а Ольга Никитична бумагу выправит.
– Барин, а ежели она не поедет?
– Тогда пусть Гурьян напишет ей своей рукой, – сказал Глеб. – Он ей соврёт, что при мне хорошо платят. Она поедет.
Гурьян сидел с ногами в корыте.
– Я не совру, – сказал он. – Я ей напишу, что мне отрежут голову, ежели она останется.
– Это тоже годится, – сказал Глеб.
***
Совет собрали в тот же вечер, и собрали большой, потому что Глеб велел позвать всех, кто хоть что-нибудь делал: Аглаю, Ольгу, Эльжбету, Стужина, Фалалея, Захара, Артёма, Таисью, Кузьму, Устинью, Марфу.
Ванька пришёл сам и сел на пол у печи, и его никто не выгнал.
Артём разложил на столе то, что у них было, разложил не кучей, а порядком, как учили: тетрадь, части переписки, четыре обгорелых листа, отписку Мисаила, расписку приказного, расписку ходока, ведомость с двумя расходами в одну строку, четырнадцать дворов справщика, три подрядные книги Северцева, казённую рубаху с клеймом подворья.
– Слушайте, – сказал Глеб. – Я вам скажу, что я решил, и после спорьте.
Он положил ладонь на тетрадь.
– Мы с апреля работаем так: копим и раздаём по частям, чтоб не сожгли, – сказал он. – Двадцать списков, сорок четвертушек, четыре руки, четыре места. Это было верно, покуда мы прятались, и мы этим взяли Фалалея, справщика, Мисаила и обитель.