– Верно, – сказал Фалалей.
– А нынче это стало неверно, – сказал Глеб. – Я вам скажу, отчего, и скажу по-лекарски, потому что иначе не умею.
Он оглядел стол.
– У нас на дворе за месяц три ямы, – сказал он. – Печатник, парень семнадцати лет, плотник. Один умер сам, двоих убили. И четвёртый лежит без ноги. И третьего дня в моём подполе встал мертвец, чего в жилом дому не бывает.
Аглая у печи не подняла головы.
– Это, – сказал Глеб, – по-лекарски называется просто: болезнь пошла быстрее, чем мы её лечим. И когда так выходит, лекарь бросает мазать и начинает резать. Мы будем резать.
– Как это? – сказал Захар.
– Мы всё, что собрали, соберём в один свод и вынесем на свет, – сказал Глеб. – Не по частям и не тайком. Разом, в трёх местах, так, чтоб к вечеру одного дня это лежало на столе у трёх разных начальств, которые между собой не сговорятся.
В горнице стало тихо.
Ольга положила перо.
– Ты понимаешь, что тогда прятать станет нечего? – сказала она. – Покуда бумага по частям, они тебя ищут и не знают, где взять. Как вынесешь на свет – ты станешь один известный виноватый.
– Понимаю, – сказал Глеб.
– Тебя возьмут.
– Меня не возьмут, – сказал Глеб. – Меня нельзя взять, покуда я стою над крышкой, и они это мне сказали по весне и подтвердили в июле, когда чинили. Возьмут не меня.
Он поглядел на стол, на людей.
– Возьмут вас, – сказал он. – Оттого я и позвал всех и говорю это при всех. Ежели мы выносим на свет, то с того дня всякий, кто на этом дворе, стоит в бумаге. Не под рогожей. В бумаге, с именем.
– А это лучше? – сказал Захар.
Ответил Фалалей.
– Это лучше, – сказал он. – Я двадцать три года брал людей. Я тебе скажу, кого брать легко: того, кого нет ни в одной бумаге. Его берут, и после его нет, и никто не спросит. А того, кто вписан по имени в свод, который лежит у трёх начальств, брать дорого: за него надо отвечать.
– Оттого справщик и просил расписку, – сказал Артём.
– Оттого, – сказал Глеб. – Он у нас первый это понял. И он был прав.
Он повернулся к Эльжбете.
– Эльжбета Яновна. Вы у меня по третьей стороне.
– Домам, – сказала Эльжбета.
– Домам, – сказал Глеб. – Ордену пойдёт своё, в казённые места – своё, а Домам нужно третье, и тут я не умею. Вы умеете.
– Я умею, – сказала Эльжбета. – Только я вам скажу цену вперёд. Домам нельзя послать бумагу. Дома бумагу не читают, они её велят прочесть управляющему, а управляющий читает то, что ему выгодно. Домам надо, чтоб пришёл человек, которого нельзя не принять, и сказал вслух в чужой гостиной.
– И вы поедете?
– Я поеду, – сказала Эльжбета. – Не сейчас. Мне надо, чтоб к тому дню в свете уже гудело, иначе меня примут двое из сорока. – Она поглядела на него. – Гудеть начнёт, когда пойдут прорывы, Калитин. Вы это знаете лучше меня, у вас в подполе мертвецы встают.
***
Свиридов приехал двадцать четвёртого, к вечеру, и приехал не к Глебу.
Он ехал по большаку в Никольское и дальше на Устье, и остановился на дворе, потому что у него в дорожной коляске третий день не шла нога у пристяжной, а на сто вёрст в округе было известно, что в калитинском есть человек, который правит и людей, и скотину.
Глеб вышел на крыльцо, поглядел на коляску, на казённый ящик, притянутый к задку ремнями, и на человека, вылезающего из коляски задом, и остановился.
Человек выпрямился, снял шляпу, вытер лоб и увидел его.
Ему было под шестьдесят. Он был грузный, коротконогий, с седыми бакенбардами и с тем особым брюшком, какое бывает у людей, тридцать лет ездящих по казённой надобности и обедающих на постоялых.
– Ба, – сказал он.
Глеб стоял.
– Я, признаться, думал, что вы уже помрёте, – сказал Свиридов. – Я вам это и в марте сказал.
– Сказали, – сказал Глеб. – Вы сказали: чужое к тебе липнет и точит, свидимся ещё.
– Свиделись, – сказал Свиридов.
Он поднялся на крыльцо, тяжело, ставя ноги коротко, и вблизи оглядел Глеба сверху донизу.
– Дайте свет, – сказал он.
Захар принёс фонарь.
Свиридов взял его, поднёс к лицу Глеба, поглядел в глаза, потом отставил и, не спрашивая, взял его правую руку за кисть, положил два пальца и стал считать.
Он считал долго, шевеля бакенбардой.
– Так, – сказал он. – Двадцать?
– Двадцать.
– Скажите мне, молодой человек, – проговорил Свиридов, – когда вы последний раз видели своё лицо?
– Я не смотрюсь.
– Оно и видно, – сказал Свиридов. – В марте я вам дал два года. Нынче сентябрь, а вы у меня по всем признакам идёте на шестьдесят с лишним: жила скачет, ногти ложатся, кожа серая, кисть сухая, седина полная. Что нога?
– Мёртвая ниже колена. Не гниёт.
– Как это – мёртвая, а не гниёт?
– А вот так, – сказал Глеб. – Не гниёт. Я сам не понимаю, и не спрашивайте, потому что я вам объяснить не смогу, а врать не стану.
Свиридов отпустил его руку.
– Мне сказали в марте, что вы или святой, или заразный, – сказал он. – Я тогда велел себе выбрать второе, потому что как медицинский чин я в святых не разбираюсь.
Он огляделся.
– У вас тут двор чистый, – сказал он с некоторым удивлением. – Отчего чистый?
– Оттого, что я велел выгребные ямы вынести за поленницу и известь класть через день, – сказал Глеб. – И воду брать из колодца, что выше конюшни, а не из того, что ниже.
– Отчего?
– Оттого, что ниже конюшни в колодец идёт с навоза, – сказал Глеб. – Через двадцать шагов земли, но идёт. Летом от того колодца было четыре поноса, а от верхнего ни одного.
Свиридов постоял, потом надел шляпу и снял снова.
– Пойдём, батюшка, глядеть мою пристяжную, – сказал он, – а после ты меня накормишь, и мы с тобой будем разговаривать до третьего часа, потому что я тридцать лет езжу и мне не с кем.
***
Пристяжная была не безнадёжная: заковка, гвоздь встал близко, нога горячая в венчике, гноя ещё нет.
Глеб срезал подошву, вскрыл, промыл, обложил дегтярной корпией и велел Степану ставить лошадь в холодную воду по два раза в день и три дня не ковать.
Свиридов стоял рядом и смотрел, как он это делает, и не сказал ничего, покуда Глеб не встал с колен.
– Кто вас учил? – спросил он тогда.
– Никто.
– Молодой человек, я тридцать лет свидетельствую и знаю, как выглядит рука, которую учили, – сказал Свиридов. – Вы работаете, как работал бы военный хирург с двумя кампаниями за спиной. Вам двадцать. Я тут стою и понимаю, что мне ответа не дадут, и всё-таки спрашиваю.
– Ответа не дам, – сказал Глеб. – Я вам взамен дам другое, и это будет дороже.
– Что?
– Ужин, – сказал Глеб.
Свиридов засмеялся, и смеялся он громко, как смеются толстые здоровые люди, и от этого на дворе кто-то тоже засмеялся, впервые за много дней.
Ужинали в горнице, и Марфа поставила гуся, которого держала до Покрова, и Глеб не стал спорить.
За столом сидели Глеб, Свиридов, Ольга и Аглая.
Свиридов ел много, хвалил и рассказывал: что едет по казённой надобности в Никольское, на Устье и дальше до Кадникова, и что везёт за собой ящик с бумагой и предписание Врачебной управы.
– Какое предписание? – спросила Ольга.
– Скучное, сударыня, – сказал Свиридов. – Осмотреть и донести о причинах повального недорода и падежа скота в северных уездах, а также о признаках повальной болезни среди людей, буде таковые обнаружатся.
Он вытер бакенбарды.
– Я это предписание получил в июле и с июля еду, – сказал он. – Я обошёл восемь уездов.
– И что?
Свиридов положил вилку.
Он положил её тихо, и в лице у него что-то переменилось, и Глеб отметил это первым: у человека изменилось дыхание, стало короче, и он глотнул прежде, чем говорить.
– А ничего, сударыня, – сказал Свиридов. – Ни одной болезни. Ни повальной, ни очаговой. Люди в этих уездах здоровы, как редко бывают.
– А скот?
– Скот падает, – сказал Свиридов. – Падает без болезни, и это мне не нравится больше всего, потому что падеж без болезни в наших книгах не значится. Я вскрыл двадцать восемь голов, сударыня, своими руками, в восьми уездах. Ни воспаления, ни глистов, ни отравы, ни повреждения. Скотина ложится и не встаёт, и внутри у неё всё в порядке.