Он думал, что дошёл до правды и что правда эта отменяла всякий выбор. Он-то шёл на север спасать: своих, землю, живой камень. А выходило, что своим приходом он этот камень им и отпирает, потому что он и есть ключ, и другого ключа нет, и, куда ни поверни, он ведёт врага к тому единственному, что должен уберечь. Не идти нельзя – там его последние, там нежить лезет из-подо льда, там Таисья со стариком не сдюжат одни. Идти – значит нести замку его отмычку в собственной крови.
И над всем этим, поверх кольца, поверх гладких, стояла ещё та, вторая правда, оброненная напоследок мёртвым ртом: им занятно и то, что он носит под рёбрами. Двоих. Стало быть, война шла не только за камень. Война шла и за него самого – за то, чем он проклят, за Глотающую, за чужие голоса, что боятся гладких и всё же чем-то гладким нужны.
– Ну и ладно, – сказал Глеб вслух, пустому тракту, стылому полю, самому себе. Голос вышел чужой, гладкий, как у того, и Глеб сам это услышал и криво усмехнулся, одним углом рта, потому что усмешка была последнее, что в нём ещё оставалось живого. – Ключ так ключ. Только замки, господа хорошие, иной раз ломаются в руке. И ключи иной раз ломаются тоже. Поглядим, кто раньше.
Он поправил котомку, повернулся спиной к столице и пошёл на север – Гора, набитая чужими голосами, несущая врагу отмычку от последнего тепла мира, один, как не был ещё никогда, и удерживаемый на плаву одной тонкой ниткой обещания, данного мёртвому солдату. Дорога была долгая. Впереди ждали снега, вёрсты, Аглая, что знала про его дар страшное и недосказанное, живой камень, что дышал в подполе, и то, что просыпалось под чёрным льдом старицы. А позади, в белом поле, ждали, умея ждать, гладкие.
Так начинался четвёртый круг его новой, чужой, проклятой и всё же его собственной жизни.
Глава 2 Долг Кривой
До северного города Глеб добирался семнадцать дней.
Он мог бы вдвое быстрее. Северцев дал бы денег на почтовых, попроси он, да и своих хватало. Но верхом, на станциях, среди подорожных и разговоров его бы запомнили: боярич, Гора, лекарь, снявшийся из столицы в аккурат после того, как в княжьем дому завёлся скрученный ходок кольца. Пеший же, в сером, с котомкой за плечом, он был никто – один из тысяч, кого зима гонит по трактам на север: к родне, к работе, к смерти. Пешего никто не помнит. Оттого он и шёл пешком, и оттого дорога тянулась долго.
Первые дни дались хуже всего. Не ногами – ноги у Горы не уставали, и мороз, что валил с ног богомольцев на обочинах, до него будто не доставал, отступал, как отступало всё живое. Хуже было внутри. Пока в поле за столичной заставой стоял гладкий, умея ждать, оба голоса в Глебе лежали, вжавшись, не дыша. А как отдалилась столица, как выветрился из него тот стылый ужас, голоса отошли, огляделись – и заговорили снова, в оба лада, громче прежнего, будто наверстывая молчание.
Огневик скулил на холод. Ему, привыкшему к жару чужих ладоней, зима была мукой: он подначивал согреться, пустить силу, спалить сушняк у дороги в потеху, ударить огнём в наглую морду встречного, что не так поглядел. Мелкая, трусливая, злая болтовня, и Глеб отмахивался от неё, как отмахиваются от мошки.
Холодный молчал дольше и был страшнее. Он не скулил и не просил. Он смотрел вместе с Глебом на дорогу, на людей, и изредка ронял слово – трезвое, дельное, тем стылым цеховым тоном мастера по живому телу. Вон у того возчика, что не уступил тропы, шея открыта над воротом; сюда бы нож, вполвершка, и не крикнет. Вон нищий на паперти помрёт к утру сам, так не всё ли равно; в нём тепла на час, возьми, тебе нужнее. Холодный не приказывал. Холодный рассуждал, и страшно было не то, что он говорил, а то, что говорил он всякий раз по делу, и Глеб ловил себя на том, что слушает и на треть согласен.
Держал он их одним. Не силой – силы на постоянную осаду недоставало даже у Горы. Словом, данным мёртвому. Живи человеком, не зверем, за меня тоже. Он повторял это про себя на каждой версте, как другой повторяет молитву, чтоб не сбиться с шага, и покуда повторял – держалось.
На пятый день его проверили.
Проверил не гладкий и не кольцо – проверила простая дорожная нужда, какая была на трактах испокон. Под вечер, на глухом перегоне меж двумя деревнями, где лес подступал к самой дороге, из ельника вышли на него четверо. Лихие – из тех, что зимой сбиваются в свору и живут с тракта: отпущенные солдаты без места, беглые, мужики, кого голод согнал с земли. Отощавшие, обмороженные, злые, с топором, с кистенём, с ржавым тесаком. Обложили пешего одиночку споро, привычно, поперёк дороги и с боков, как обкладывают волка.
– Клади котомку, барин, – сказал передний, косматый, с бельмом. – Клади да ступай себе. Тебе жить, нам есть.
Глеб остановился. И, прежде чем успел подумать, прочёл их – привычкой ремесла. Не добычу увидел. Больных, что сами не знают, чем больны. У косматого одышка и синь в губах, сердце изношено вконец, на морозе такому не боец – сам сляжет к весне. У того, что с кистенём, старая рана тянет правый бок, он бережёт его, не разгибаясь. У молодого зрачки во всё око и жила на шее частит за сто – не злой, а перепуганный до дурноты, мальчишка, из тех, кого он сам собирал когда-то под свою руку. Голодные, конченые, битые жизнью люди, каких зима гонит на большую дорогу помирать. Он прочёл их жалостью, за один вдох.
А в тот же вдох оба голоса подались вперёд, к теплу чужой крови, как псы на сворке к дичи, – и та же картина, что Глеб прочёл жалостью, легла перед ними разбоем. Огневик заплясал в ладонях жаром: жги их, четверо, что тебе четверо, ты Гора, спали всех разом, будет дымно и весело. А холодный не заплясал. Холодный взял ту же одышку, ту же больную рану, тот же частый пульс, что Глеб прочёл, чтоб пожалеть, – и повернул их смертью наружу. Косматого не тронь рукой, пугни, сердце само сорвётся, и рук марать не надо. К тому, что с кистенём, зайди справа, где рана, там он не заслонится. Молодого толкни первым на других, он и так готов бежать. А хочешь тихо – вот у каждого место, куда войдёт сила без крика. Покажу. Я всё тебе покажу. Тот же глаз, что жалел, теперь примерялся резать, и это было хуже всего.
И Глеб понял, холодно и ясно, что может. Что четверо лихих для Горы – работа на пять вдохов, и боем это не назовёшь, и что холодный сделает эту работу чище и страшнее, чем сделал бы любой палач, потому что знает тело как открытую книгу. Понял – и ужаснулся не им, а тому, как легко и охотно легла в нём эта мысль. Как обрадовались оба голоса. Как обрадовалось что-то в нём самом.
Он стоял, и на один долгий вдох в нём качнулась перегородка. Некому было держать. Демьян лежал под голой берёзой в семнадцати днях пути. Ольга была далеко, за снегами, и её тепла, её разума, что одни умели показать ему, где он ещё он, тут не было. Был мёрзлый тракт, четверо мертвецов, что ещё дышали, и двое, что рвались из-под рёбер сделать их мертвецами по-настоящему.
– Напиши мне, когда я начну считать своих как фигуры на доске, – сказала ему Ольга в последний вечер. А эти были не свои. Этих холодный уже считал.
Глеб выдохнул. И вместо того, чтобы дать голосам волю, он сделал одно простое движение – то, чего не делал на людях никогда, берёгся: он снял с себя личину серого путника и дал им почуять, кто стоит перед ними. Не ударил. Просто перестал прятать Гору.
Сила пошла от него ровно и тяжело, как идёт стужа от полыньи, – без огня, без грома, одним давлением, от которого у лошадей подгибаются ноги, а у людей стынет нутро прежде разума. Косматый осёкся на полуслове. Бельмо его закатилось, он попятился, не понимая ещё, отчего вдруг так страшно, отчего земля будто ушла, отчего этот пеший в сером враз перестал быть человеком и стал горой, что глядит на тебя сверху, как гора глядит на муравья. Молодой заскулил и сел в снег. Тот, что с кистенём, выронил кистень.
– Идите, – сказал Глеб. Голос вышел тихий и не свой – гладкий, ровный, без злобы, и он сам это услышал и стиснул зубы. – Живите. Сегодня. Я мог иначе. Уходите, пока во мне говорит тот, кто вас отпускает.