– Я вожу обительский обоз и до обители возил орденский, шесть лет, – сказал возчик. – По той же дороге, к тому же откупщику. Я и нынче с ихними возчиками ем на одних постоялых.
Глеб повернулся к нему всем телом.
– Дальше.
– Мы стояли в Мохове девять дней назад, – сказал возчик. – Там ихний обоз пришёл с юга, порожний, и возчики сказали, что серого увезли.
– Какого серого?
– Ихнего старшего, что по северу ходил, – сказал возчик. – Радима, что ли. Ефимыча. Приехали ночью, велели собраться, и он собрался. И бумаги его увезли в двух ларях, и ларь один запечатали при людях, а второй не запечатали, потому что не хватило сургуча, и они полдня искали сургуч и не поехали, покуда не нашли.
– Убили?
– Не, – сказал возчик. – Убить – это у них не так делается. Сказано: переведён.
– Куда переведён?
– А вот этого, боярин, никто не сказал, – сказал возчик. – Я оттого и подошёл. Мы шесть лет их бумагу возим, и всякий перевод у них с бумагой: куда, к кому, с какого числа. А тут поехали, и никто не знает куда, и никто не спросил. Мужики наши промеж себя посмеялись и после перестали смеяться.
Он подумал.
– И вот ещё что, – сказал возчик. – Меня спрашивали, кому я в эту сторону вожу. Не орденские. Мирской человек, при постоялом, ласковый. Я сказал: обители вожу воск.
Глеб постоял.
– Ступай грузи, – сказал он. – И на обратном пути поедешь другой дорогой, я тебе скажу какой. И скажи мне вечером, сколько тебе платят за круг.
– Зачем?
– Затем, что я тебе доплачу за то, чтоб ты ел на постоялых с ихними возчиками и дальше, – сказал Глеб. – И ничего у них не спрашивал.
***
Фалалей выслушал стоя, у поленницы, и не переспросил ни слова.
Стужин выслушал, сидя на колоде, и стал сворачивать цигарку, и свернул её криво и бросил.
– Скажи ему, десятник, – проговорил Стужин. – Он этого не знает.
– Он знает, – сказал Фалалей. – Он не верит.
– Я не верю, – сказал Глеб. – Говори.
Фалалей поглядел на воротные слеги.
– В ордене старших не убивают, – сказал он. – Ни своих, ни чужих. Убитый старший – это следствие, а следствие – это опись бумаг и допрос подчинённых, а подчинённых у Радима Ефимыча по северу человек полтораста. Оттого его перевели. Слово «переведён» у нас пишут в столбец, и по столбцу оно ничем не хуже прочих слов.
– А по делу?
– А по делу, боярин, он больше не существует, – сказал Фалалей. – Его приказы никто не исполнит, потому что он не в должности. Его бумаги никто не поднимет, потому что они уехали в ларях. И спросить с него никто не спросит, потому что нету человека. Он был двадцать лет старшим по северу, и с нынешнего числа его нет, а сделал он всё, что делал, будто само сделалось.
– А сам он?
– А сам он, поди, жив, – сказал Фалалей. – Сидит где-нибудь при подворье в Вятке и переписывает свечной расход.
Стужин поднял голову.
– Я так три раза видел, – сказал он. – На войне. Перед тем как отдать полк, снимают того, кто знает людей. Не за вину. Затем, что тот, кто знает людей, станет их берегчи, а полк надо не берегчи, а истратить. Присылают нового, и новый истратит, и ему после ничего не будет, потому что он никого по имени не звал.
Глеб стоял и слушал, и то, что стало складываться у него в голове, складывалось не в гнев.
– Он приезжал ко мне трижды, – сказал он. – Он был вежлив, он мне ни разу не соврал в лицо, и он ошибся один раз: он думал, что я отопру, когда замёрзну.
– Ошибся, – сказал Фалалей.
– И его за это списали, – сказал Глеб. – Не за жестокость и не за то, что жгли бумагу при костре три недели. За то, что двадцать лет держал север и не получил ключа.
Он повернулся к воротам.
– Значит, они на меня не рассердились, – сказал он.
– Не рассердились, – сказал Фалалей. – Они тебя перечли.
***
Захар пришёл на крыльцо с грифельной доской, потому что ему велели считать бумагу.
– Барин, на двадцать списков есть с запасом, – сказал он. – На сорок не выйдет: чернил на сорок хватит, а бумаги нет. Разве что писать на четвертушках.
– Пиши на четвертушках, – сказал Глеб. – Сорок штук, и приписка одна, в две строки, без всякого толкования. Первая: Печатник Никодим умер восьмого числа сего месяца, в дороге у меня в доме, и я его лечил. Вторая: Радим Ефимыч переведён, и куда – в ордене не сказано никому.
Захар записал грифелем.
– И всё? – сказал он.
– И третья строка, – сказал Глеб. – Спросите у своих старших куда. Спросите вслух, при своих, как спрашивают о переводе, потому что о переводе спрашивать не запрещено.
Он подумал.
– Разослать по тем же двадцати подворьям и по двадцати новым, – сказал он. – Коробейником, бабами, богомольцами игумена. Не через одного человека.
Захар стоял.
– Барин. А чья подпись?
Глеб не понял.
– Как чья?
– Прежние двадцать шли за подписью Печатника, – сказал Захар. – Оттого их и читали, барин. Печатник подписал – значит, орденская бумага, значит, надо читать. А нынче Печатника нет.
Глеб постоял.
Он поглядел на двор: на подводы у ворот, на монахов, тянущих воск, на Фалалея, идущего к гати, на Устинью в окне со свечой у самого листа.
– Моя, – сказал он.
– Твоя?
– Моя, – сказал Глеб. – Пиши внизу: Глеб Андреич Калитин, того самого рода, за упокой которого вклад внесён в июле. И числом нынешним.
Захар открыл рот и закрыл.
– Барин, это ж ты им себя назовёшь.
– Я им себя уже назвал, – сказал Глеб. – Двадцать раз, весной, чужой рукой. Нынче назову своей.
Он взял у Захара доску, стёр ладонью и написал грифелем три строки, как они должны стоять.
Потом сел на верхнюю ступень, положил первую четвертушку на колено и подписал её сам.
Глава 10 Починка
На шестую ночь он спускался трижды.
Первый раз – в одиннадцатом часу, до того, как в дому легли, и это было ново: прежде до полуночи черта стояла сама.
Второй – между петухами.
Третий – перед светом, и в третий раз он пролежал на земле столько, что Аглая сошла и села рядом на землю, а не на ступень, чего не делала ни разу.
– Дай руку, – сказала она.
– Считай на левой. Правая занята.
Она нашла жилу у него на кисти и держала долго, шевеля губами.
– Восемьдесят с лишком, – сказала она. – И скачет.
– Знаю.
– Ты лежишь, боярчик. Лежачий человек с таким счётом – это человек, который бежит.
Глеб отнял руку и снова положил ладонь на камень.
– Кривая, я не могу отойти, – сказал он. – Я отхожу, и через час она подаётся. Не отпирается – подаётся. Как крышка на кипящем горшке.
Аглая посидела.
– Стало быть, я тебе скажу, чего ты сам себе не говоришь, – сказала она. – Ты нынче спал днём. Два раза. Тебя Марфа видела и мне сказала.
– Спал.
– Ты за два года днём не спал ни разу.
– Не спал.
– Тут тебе и весь мой счёт, – сказала Аглая. – Ночью ты держишь, днём отсыпаешься, а между тем и другим у тебя остаётся часа четыре, и в эти четыре часа ты делаешь всё, что ты делаешь. Двор, лечение, бумага, люди. Долго?
Глеб не ответил.
Он лежал и смотрел в темноту над камнем, и то, что он там видел, было не мысль, а расчёт, и расчёт ему не понравился.
– Восемь дней, – сказал он. – Может, десять. После я стану сидеть тут и не вставать, и на дворе будет двор без хозяина.
– Верно посчитал, – сказала Аглая.
Она поднялась и отряхнула подол.
– А теперь я тебе скажу второе, – проговорила она. – Ты этого счёта никому не говорил. Ни Оленьке, ни старику, ни рыжей. Ты один тут лежишь и один считаешь.
– Тебе сказал.
– Я не считаюсь, – сказала Аглая. – Я знаю сама, ты мне ничего не говорил. Ты, боярчик, третьего дня при двадцати человеках просил, чтоб тебя называли вслух. Я тебя нынче называю: ты опять один.
***
Утром пришли две бумаги.
Первая – от справщика, без обратного и без подписи, четырнадцать дворов, расписанных по годам: где розыск о ложном донесении, кто хозяин, жив ли, чем кончилось. Четырнадцать из ста девяти. Внизу приписка: «Остальное иду по памяти, спешить не стану, спешащих узнают».