Вторая – от обители, короткая: запрос принят губернским правлением, зарегистрирован в общем пакете двенадцатого числа под нумером, нумер выставлен, ответа нет.
Ольга прочла обе и положила рядом.
– Двенадцатое, – сказала она. – Нынче девятнадцатое. Семь дней.
– Много это или мало?
– По уставу правления на запрос от обители отвечают в две недели, – сказала Ольга. – Значит, у них ещё семь дней. Но, Глеб Андреевич, есть вещь хуже.
– Говори.
– Нумер, – сказала она. – Запрос зарегистрирован. Он теперь в общем реестре, и всякий, кто читает реестр по должности, видит строку: обитель спрашивает, отчего вклад за упокой внесён на тринадцать лет раньше пресечения. Строка короткая, и её читает не один человек. – Она подняла глаза. – Мы с тобой хотели, чтоб её прочёл писец. Её прочёл писец. И ещё двадцать человек по порядку.
Глеб стоял у окна и глядел на двор.
Марфа шла от поварни с ведром, Настя тащилась за ней и держалась за подол, и у Насти на голове был повязан платок, потому что ухо ещё берегли.
– Значит, они узнают, – сказал он.
– Они уже знают, – сказала Ольга. – Они знают шесть дней. Мы с тобой не гадать должны, а считать, когда они приедут.
Со двора крикнули с гребня.
Кричал Ефимка, и кричал он не словами, а тем длинным свистом на два колена, которым Стужин велел свистеть, если по большаку идёт больше трёх лошадей.
– Считать не надо, – сказал Глеб.
***
Он вышел на крыльцо и стоял без палки, потому что палки у него не было четвёртый месяц.
Поезд шёл шагом.
Это был тот же малый строгий поезд, что приходил зимой и по весне: две верховые пары и чёрный крытый возок без герба. Лошади шли ровно, и никто из верховых не поглядел ни на стены, ни на людей у поленницы, потому что глядеть было незачем.
За возком, отстав на полкорпуса, ехал пятый.
Он ехал не как орденский. Он сидел в седле развалисто, боком, с одной ногой из стремени, и на нём была мужичья свитка и городская шляпа, и он один за весь поезд оглядел двор от угла до угла.
Таисья стояла на нижней ступени.
Глеб услышал, как у неё изменилось дыхание, – коротко, на вдохе, будто её ткнули под ложечку, – и это он услышал раньше, чем повернул голову.
– Барин, – сказала она очень тихо.
– Вижу.
– Это он.
– Знаю, что он, – сказал Глеб. – Стой на месте.
Стужин стоял у поленницы с топором в руке, потому что колол с утра.
Он не двинулся и топора не поднял, и по нему нельзя было ничего прочесть, кроме того, что он перестал колоть.
Возок стал за воротами.
Первым вышел человек в тёмном городском, лет сорока, с портфелем на ремне и в круглых очках, и он вышел так, как выходят из своей же коляски у своего же присутствия: не оглядываясь, поправив на ходу ремень.
Вторым вышел гладкий.
Он вышел не быстро и не медленно, и под его сапогами сухая июльская пыль на дороге не встала. День был жаркий, третий день без дождя, и над двором висела мошка, и мошка садилась на всех, на лошадей, на людей, на Ефимку, спустившегося с гребня. На гладком не сидело ничего.
Под рёбрами у Глеба стало тихо и внимательно.
Огневика там не было с апреля, и вжиматься было некому. Холодный подобрался и стал слушать, и Глеб отметил про себя, что тот подобрался раньше, чем он сам успел испугаться.
– Боярин Калитин, – сказал человек в очках. – Прошу простить, что без предуведомления. Я имею до вас казённое дело.
– Кто вы?
– Я при должности, – сказал человек в очках.
– Я спросил имя.
– Имени я вам не назову, и это не грубость, – сказал тот. – Прежний ходил к вам с именем и с чином, и вы это имя после употребили в дело, а имя, употреблённое в дело, потом надо выводить из дела. Мне велено сберечь вам и себе время.
Он говорил вежливо, без всякого нажима, и говорил быстро, как человек, у которого за день ещё три места.
– Стало быть, вы вместо Радима Ефимыча, – сказал Глеб.
– Я не вместо, – сказал человек в очках. – Радим Ефимыч был старшим по северу. Такой должности больше нет.
Он поправил ремень.
– Разговаривать будем тут или войдём? – спросил он. – Мне равно. У меня бумаги, а бумаги на ветру читать неудобно.
Глеб не двинулся с крыльца.
– Кто с вами пятый? – сказал он.
Человек в очках оглянулся через плечо – коротко, без интереса.
– Это провожатый, – сказал он. – Местный. Знает дороги.
– Он знает дороги, – сказал Глеб. – Он мне тут в июне убил парня семнадцати лет. Одним ударом под правое подреберье, снизу, на подъёме руки.
Человек в очках выслушал и кивнул – не соглашаясь, а отмечая, что услышал.
– Возможно, – сказал он. – Я его дел не знаю и знать не должен. Он прислан со мной как знающий дороги, и он всю дорогу молчал.
– А ежели я его сейчас велю взять?
– Тогда мы поедем обратно, – сказал человек в очках, – и мои бумаги поедут со мной, а через месяц или через два они приедут к вам снова, потому что дело от этого не изменится. Изменится только то, что вы этот месяц или эти два проживёте так, как живёте нынче.
Он сказал это ровным голосом, без всякого подчёркивания, и Глеб понял, что тот знает и про черту.
Не догадывается. Знает.
***
Он сошёл с крыльца, прошёл через двор и остановился у поленницы, спиной к воротам, лицом к Стужину.
Стужин глядел на него сверху вниз, потому что стоял на колоде.
– Ростислав Кузьмич.
– Слушаю, барин.
– Ты видел, кто въехал.
– Видел.
– Скажи мне сам, – проговорил Глеб. – Не жди, покуда я велю. Скажи сам, что ты будешь делать.
Стужин постоял.
Он сошёл с колоды, воткнул топор в чурбак и обтёр ладони о штаны, одну о другую, медленно.
– Я, барин, ничего делать не буду, – сказал он.
– Отчего?
– Оттого, что ты меня спросил при своих, – сказал Стужин. – Кабы ты мне велел, я бы тебе, может, и отказал, потому как я старый и мне терять уже нечего, кроме тебя. А ты меня спросил. Стало быть, я сам сказал, и отступать мне некуда.
Он поглядел мимо Глеба, на пятого у воротного столба.
– Только ты меня, барин, выслушай тоже, – сказал он. – Один раз, и я после не стану поминать.
– Говори.
– Я его нынче не тронул и не тронусь, покуда он тут стоит с ихней бумагой, – сказал Стужин. – А как он с этого двора выедет и как эта бумага сделает своё дело, я его найду. Не скоро. Может, в зиму, может, через год. И ты меня тогда не держи, потому что я тебе тогда откажу.
– Я тебя тогда не удержу, – сказал Глеб.
– Удержишь, – сказал Стужин. – Ты меня всякий раз держишь. Ты меня по весне удержал, ты меня в июне удержал, когда я просил вешать себя, и нынче держишь. – Он поглядел Глебу в лицо. – Я тебе, барин, не в укор. Я тебе в предупреждение: ты меня держишь надобностью, а надобность когда-нибудь кончится. И вот в тот день гляди, чтоб рядом со мной кто был.
Он вытащил топор из чурбака и понёс его в дровяник, чего никогда не делал в середине работы.
Таисья стояла у ступени и слышала всё.
– Барин.
– Что.
– Я тоже не тронусь, – сказала она. – Ты не гляди, что у меня руки трясутся, они с того утра трясутся. – Она сунула их под фартук. – Я тебе не про то. Я тебе про то, что я его слушать буду. Он говорить станет – я стану слушать и запомню слово в слово. У меня на это память есть, ты знаешь.
– Знаю, – сказал Глеб. – Стой близко и молчи.
***
В горницу они не пошли.
Человек в очках сам предложил стол под навесом у поварни, потому что там тень и не дует, а бумаги у него на восемь листов, и раскладывать их надо в порядке.
Гладкий встал в стороне, шагах в десяти, у угла дровяника, и стоял там неподвижно, глядя на займище, и никто из двора не прошёл мимо него ближе чем на пять шагов, и никто этого не решал.
Человек в очках сел, отстегнул портфель и стал вынимать листы.
Он вынимал их по одному и выкладывал слева от себя, лицом вниз, и Глеб сидел напротив и глядел на его руки.