Руки были писарские: три мозоли на среднем пальце правой, чернильная тень на ногте большого, и обе руки сухие, спокойные, без всякой дрожи.
– Начну с того, что не бумага, – сказал человек в очках. – Мне велено передать вам на словах одну вещь, и я её передаю дословно, потому что понял её плохо и толковать не берусь. Велено сказать: то, что было предложено вам зимой и весной, более не предлагается.
Глеб ждал.
– И это всё? – сказал он.
– Это всё, – сказал человек в очках. – Я спросил дважды, нет ли продолжения. Мне сказали, что продолжения нет.
Он перевернул первый лист лицом вверх и подвинул через стол.
Глеб взял.
Бумага была гербовая, губернского правления, с двумя подписями и с приложением печати, и написана она была тем сухим слогом, которым пишут не людям, а в дело.
Он прочёл первый абзац и остановился.
Потом прочёл его снова.
– Читайте вслух, – сказал он. – Я хочу, чтоб слышал двор.
– Извольте, – сказал человек в очках и взял лист обратно, и прочёл, ведя пальцем, не спеша, как читают в присутствии.
Правление губернское, рассмотрев поступившее казённым порядком уведомление обители и найдя в деле о признании отказа недействительным существенное несоответствие в датах, каковое не могло быть усмотрено уездным судом при решении по имеющимся, определило: решение уездного суда от Петрова дня по делу о калитинской пустоши отменить в полном объёме; отпись в казну признать несостоявшейся; род Калитиных из числа пресёкшихся исключить; наследника, Глеба Андреева сына Калитина, в правах владения восстановить со дня отписи, дабы не почитать промежуток безвладельным; уездному суду дело возвратить для нового рассмотрения в общем порядке, когда и буде о том последует прошение.
Человек в очках доложил лист на стол и поглядел на Глеба поверх очков.
– Земля ваша, – сказал он. – С двенадцатого числа, задним числом, как если бы её у вас не отнимали.
Во дворе было тихо.
Кто-то за поварней уронил ведро, и его никто не поднял.
– Двенадцатого, – сказал Глеб.
– Двенадцатого.
– В тот же день, когда обитель зарегистрировала запрос.
– В тот же день, – сказал человек в очках. – Я вижу, вы сочли. Это правильно и это неверно, боярин: правление в тот день ещё ничего не читало. Определение слушалось на закрытом присутствии, а нумер подведён под общее число.
Он сложил руки на портфеле.
– Иными словами, – сказал он, – это было решено до того, как обитель спросила. И ваш запрос теперь лежит в реестре как запрос, на который уже отвечено.
***
Ольга взяла лист первой и читала его дольше, чем читал Глеб.
Она читала не сверху вниз, а урывками, возвращаясь, и один раз поднесла бумагу к свету и поглядела на просвет, и человек в очках подождал терпеливо.
– Печать настоящая, – сказала она наконец. – Подписи две, и вторая – товарища управляющего, а не управляющего. Это правильно: такие определения он и подписывает.
– Правильно, – сказал человек в очках.
– Бумага правления, водяной знак прошлогодний. – Ольга положила лист. – Она подлинная, Глеб Андреевич. Я такие четыре года держу в руках и подделку узнаю по вставке в третью строку.
– Спроси его, – сказал Глеб.
Ольга повернулась к человеку в очках.
– Сударь. Тут одна строка стоит не по образцу.
– Какая?
– «Восстановить со дня отписи, дабы не почитать промежуток безвладельным», – прочла Ольга. – Я такой строки в определениях правления не видала ни разу. По образцу пишут: восстановить со дня определения. Тогда семь дней земля числилась казённой, и это никого не смущает, потому что казна не хуже владельца.
– Не видали, – согласился человек в очках. – Строка внесена особо.
– Кем?
– Не знаю, – сказал он. – Мне велено на этот вопрос отвечать «не знаю», и в этом случае я к тому же и в самом деле не знаю.
Глеб взял лист и перечёл эту строку сам.
Он перечёл её трижды и на третий раз услышал, как у него под рёбрами шевельнулось внимание – коротко, как шевелится собака, узнав шаг за воротами.
Семь дней земля была казённой.
Семь дней он был приказчиком при чужом, и семь ночей ходил в подпол трижды, и черта гудела и подавалась.
А по новой бумаге этих семи дней не было вовсе.
– Ольга Никитична, – сказал Глеб. – Ступай в дом.
– Я не пойду.
– Ступай в дом, я тебя после позову.
Ольга поглядела на него, встала и пошла, и у двери остановилась и сказала:
– Я стану у окна и буду слышать.
– Стой, – сказал Глеб.
Он подождал, покуда она отойдёт, и повернулся к человеку в очках.
– Вы про мой подпол знаете, – сказал он.
– Я не знаю, – сказал человек в очках. – Мне сказано было слово в слово: если он спросит про строку, отвечай, что строка внесена особо, и больше ничего не прибавляй. Я не прибавляю.
Глеб глядел на него.
Он глядел так, как глядел на больных: не в глаза, а по краям – на веко, на жилу под челюстью, на дыхание, на то, как лежат руки. Человек в очках сидел свободно. Жила под челюстью шла ровная, шестьдесят с небольшим. Зрачки не бегали. Ладони лежали книзу.
Он не врал.
Он не врал, потому что ему нечем было врать: ему выдали восемь листов и три ответа, и всё, что было в нём кроме этого, к делу не относилось.
– Ты не человек при деле, – сказал Глеб. – Ты и есть дело.
– Так удобнее, – сказал человек в очках. – Прежний был человек при деле, и оттого вы с ним трижды разговаривали, и оттого он вам стал понятен. Понятный неудобен.
Он подвинул через стол второй лист.
– Тут копия для уездного суда, вам её знать необязательно, но положено передать. Тут третий – отношение в обитель об исключении рода из числа пресёкшихся, с ним поедет их же служка. Тут четвёртый – о снятии запрещения с имения, оно, к слову, снято тоже задним числом. И пятый, шестой, седьмой – это по недоимкам за три года, они с вас списаны.
– Отчего?
– По ветхости дела, – сказал человек в очках. – Так написано.
Глеб положил ладонь на все листы разом.
– Кто мне это чинит? – сказал он.
– Не понял вопроса.
– Понял, – сказал Глеб. – Отвечай.
Человек в очках снял очки, подышал на стёкла и стал протирать их платком, и это заняло у него время, и он его на это и потратил.
– Боярин, – сказал он. – Я вам отвечу так, как понимаю сам, и я в этом могу ошибаться. Ту бумагу, которая вас разорила, делали одни. Эту, которая вас поправила, делали другие. И те и другие носят одно платье. Больше я вам не скажу ничего, потому что больше и не знаю, и знать мне вредно.
Он надел очки.
– Я служу пятнадцать лет, – прибавил он. – Я за пятнадцать лет дважды отвозил отмену того, что сам же вёз. Оба раза мне было велено не спрашивать. Я не спрашивал.
***
Глеб встал от стола и прошёл десять шагов к дровянику.
Гладкий стоял, где встал, и глядел на займище, и вблизи было видно то, что видно только вблизи: он не потел. День шёл к тридцати, всё живое на дворе блестело, у лошадей темнели подпруги, а на его чёрном не было ни соли, ни пятна, и волос на виске лежал сухой.
– Я тебя спрошу, – сказал Глеб.
Гладкий повернул лицо.
– Спрашивай, – сказал он обыкновенным голосом.
– Цена, – сказал Глеб. – Скажи цену, и мы разойдёмся.
– Цены нет.
– Так не бывает.
– Бывает, – сказал гладкий. – Тебе вернули землю. Ты будешь в ней жить.
– Что вы за это возьмёте?
– Ничего, – сказал гладкий.
Глеб постоял.
– Тогда скажи иначе, – проговорил он. – Что переменится?
– Ты будешь спать, – сказал гладкий.
Он сказал это без всякого выражения, тем же ровным голосом, которым сказал бы про погоду или про число, и от этого по хребту у Глеба прошло сверху вниз, как проходило всякий раз.
– Ты держал шесть ночей, – сказал гладкий. – Нынче не надо. Крышка станет сама, потому что земля твоя, а ты наследник в возрасте. Ложись и спи.
– А после?
– После ты проснёшься, – сказал гладкий. – И в другую ночь опять ляжешь и опять проснёшься. Мы не устаём, Глеб Андреич. Мы никогда не спешили. Спешат руки.