Он не сказал главного. Того, что понял ещё в подвале, прижимая к груди тёплый камень: отныне этот дом будет собирать не наёмников и не союзников по расчёту. Своих. Тех, кому больше некуда идти и кто потому останется.
Старик. Старый вояка. И, может, рыжая воровка. Ни силы, ни денег у него не было. Люди были. Таисья долго молчала. Потом сунула нож за голенище – тот самый, что метнула, – и сказала хрипло, отводя глаза, будто стыдясь собственного согласия:
– До Аглаи доведу. И обратно. А там поглядим. – Она ткнула в него пальцем. – Только учти, барчук. Обманешь – ночью приду и распишу всё-таки. Я злопамятная.
– Договорились. – Глеб улыбнулся ей коротко, одними губами. – Демьян, постели ей в людской, рядом с моей каморкой. Прохор, собери с утра, что есть, на дорогу. Выходим затемно.
– В людской, – буркнул Демьян. – Барин, она ж нож при себе оставила.
– Оставила. – Глеб встал. – Пусть будет. Человеку спокойнее спать в чужом доме с ножом, чем без.
Таисья глядела, как старики, поворчав, расходятся исполнять, и не могла взять в толк, что сейчас случилось.
Час назад она лезла в окно за коркой. Теперь у неё была крыша, угол и место, где не бьют. Подвох был наверняка. Подвох был всегда. Но нащупать его не удавалось, и это пугало сильнее ножа у горла.
***
Глеб сидел на топчане в своей каморке и держал камень на коленях. Тусклый свет в глубине бился ровно, в такт его сердцу, и от этого делалось не по себе – как бывает не по себе, когда слышишь чужой пульс под собственными пальцами и на секунду теряешь, чей он.
Завтра он отнесёт это к старухе, которая, может, скажет, что оно такое. И что за дыра проснулась у него в груди. Он прислушался к дыре. Та молчала, насытившись одной чужой Печатью.
Молчала до поры. Захочет ещё – и придётся решать, у кого брать. Глеб убрал камень за пазуху и лёг не раздеваясь, по фронтовой привычке. А за тонкой стенкой долго не спала рыжая Таисья.
Лежала, сжимая под одеялом рукоять, вслушивалась в чужой дом. И не могла понять, отчего ей впервые за год не страшно.
Глава 3 Мёртвые не подписывают
Вышли затемно. Утро было сизое и стылое, и над городом стоял тот плотный зимний туман, который глотает звуки и съедает очертания, оставляя только ближнее. На богатых улицах ещё горели газовые фонари, роняя в муть жёлтые пятна. Потом фонари пошли реже. Потом кончились.
Глеб шёл за рыжей, держа руки в карманах отцовского пальто и придерживая локтем то, что лежало у груди. Демьян держался чуть сзади и сбоку. Палаш под кафтаном Глеб не видел, а угадывал по тому, как десятник ставил ногу.
Прохора оставили дома: старику такая дорога была не по ногам, да и за домом присмотреть. Таисья шла впереди и шла иначе, чем вчера. Вчера она была загнанная. Нынче – сытая, выспавшаяся в тепле, и в каждом её шаге читалось, что тут она дома.
– След в след, – бросила она через плечо, когда дома стали ниже и теснее. – И рот держи закрытым, барчук. Тут по говору сразу слыхать, кто чужой.
– А чужих не любят.
– Чужих любят. Только недолго и на одну ходку.
Нижний город начался незаметно. Просто в какой-то момент под ногой кончилась мостовая и захлюпала мёрзлая грязь пополам со снегом. Дома сгрудились, навалились друг на друга, подпёрлись кривыми балками. Вместо стекла в окнах был бычий пузырь. Из щелей сочился дым.
Пахло помоями, дёгтем и варевом из чего попало, а поверх всего шёл кислый дух, которому Глеб не сразу нашёл название, а найдя, поморщился: так пахнет, когда живут вповалку и не проветривают, потому что нечем топить.
Люди по стенам провожали их взглядами. Глеб читал на ходу, привычно, как читал очередь в приёмном покое. Этот прикидывает, можно ли срезать кошель. Этот кашляет в тряпку и держит её потом свёрнутой, чтоб не видели, что на ней. Чахотка, поздняя. До весны не дотянет.
А вот эти двое у стены – не нищие. Нищие стоят иначе, нищие ждут. Эти смотрят по сторонам и не смотрят друг на друга.
– Эти двое стерегут проход, – сказал он тихо.
Демьян скосил глаза.
– Стерегут. Не наша забота. Идём.
Двое проводили их взглядом, оценили старого вояку с прямой спиной, узнали рыжую и связываться не стали.
Таисья свернула в проулок такой узкий, что Демьяну пришлось идти боком, потом в другой, потом нырнула под низкую арку. И они вышли к дому, вросшему в землю по самые окна. Над дверью висел пучок сухих трав и козий череп. Из трубы шёл дымок – не как везде, а зеленоватый и горький.
– Пришли, – сказала Таисья и понизила голос. – Слушай сюда, барчук. Со старухой говори прямо. Юлить начнёшь – выгонит. Врать начнёшь – тем более, она враньё носом чует. И денег вперёд не суй, обидится. Сама скажет, чего ей надо.
– А если не скажет?
– Значит, ей от тебя ничего не надо, и это хуже всего.
Глеб постоял секунду перед дверью – так он стоял когда-то перед тем, как войти к тяжёлому, – и постучал. Изнутри долго молчали. Потом голос, не старушечий-дребезжащий, а сухой и твёрдый, сказал:
– Открыто. Кто с железом – железо у порога оставь. С обнажённым не пущу.
Демьян поглядел на Глеба. Глеб кивнул. Десятник помедлил, отстегнул палаш и прислонил к стене у двери, и было видно, что без него ему как без штанов. Они вошли.
***
Внутри было тесно, тепло и сумрачно. С низкого потолка свисали пучки трав, связки кореньев, тёмные склянки. На полках теснились горшочки. В очаге варилось то самое зеленоватое, от чего шёл горький дух.
У очага на табурете сидела старуха. Кривой её прозвали за лицо. Левую половину когда-то стянуло, и глаз с той стороны был прикрыт мёртвым веком.
Зато правый смотрел так, что Глеб сразу понял: Демьян не преувеличил. Он скользнул по ней взглядом и отметил про себя то, чего не сказал вслух. Ожог старый, лет тридцати.
Зажил скверно, стянул кожу рубцом – так заживает, когда рану не лечат, а пережидают. И веко опустилось не само: под ним повредило мышцу тем же, что и кожу. Эту женщину жгли. Не пожар. Жгли, придерживая.
– Рыжая, – сказала Аглая, не вставая. – Давно тебя не было. Прибилась, что ли, к кому.
Единственный глаз перешёл на Глеба и обежал его целиком, от рассечённой брови до локтя, прижатого к боку.
– Боярчик. Молодой. Битый. И прячет что-то у самого сердца. Грудью прячет, не карманом, стало быть, дорогое. – Глаз сузился. – Чего тебе? Хвори на тебе нет. Тощ, а здоров. Стало быть, не лечиться пришёл.
– Не лечиться, – сказал Глеб. – Узнать. Мне сказали, ты в Силе понимаешь больше, чем целый Орден. И что молчать умеешь. Мне нужно и то, и другое.
Старуха разглядывала его молча. Потом перевела глаз на Демьяна, на Таисью.
– Выйдите. Оба. За дверью постойте.
Демьян набычился.
– Бабка, я при барине.
– Ты при барине, – согласилась Аглая. – А то, что он пришёл узнавать, не для лишних ушей. И не для верных тоже. Верных особенно беречь надо.
Глеб кивнул ему: иди. Десятник вышел. Таисья задержалась на пороге, стрельнула любопытным глазом – что же такое прячет барчук, чего и своим знать нельзя, – и тоже вышла.
– Показывай, – сказала Аглая. – И то, что под пальто, и то, что в груди. Я уж вижу, у тебя там не одно сердце стучит.
Глеб расстегнул пальто и достал камень. Тусклый свет в глубине качнулся. Старуха подалась вперёд, и перекошенное лицо у неё застыло.
– Господи Силы, – прошептала она, и в скрипучем голосе дрогнул не страх. Другое. – Осколок Источника. Живой. Спящий, а живой.
– Ты его раньше видала?
– Я про такие только слыхала, и слыхала от того, кто врать не умел. – Она не отрывала глаза от камня. – Где взял, мальчик? За такое в этом городе режут целыми родами.
– Знаю. Уже режут. Он лежал под моим домом. Замурован в стене. – Глеб помолчал. – Мой род его, видно, сторожил. У нас и герб – ключ.
– Ключ, – повторила Аглая. – Ну да. Ключ.
Она наконец подняла на него глаз, и в нём что-то переменилось. Острота осталась, а к остроте прибавилась опаска – будто старуха, видавшая всё, наткнулась на то, чего давно боялась увидеть.