Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

– Пришёл, – сказал он наконец. – Сам. Один. – Он кивнул на лавку. – Садись, лекарь. Волк твой помер?

– Третий день как, – ответил Глеб, садясь. – Нынче и хоронят. Гроб только вынесли, весь свет повалил за ним в церкву. Оттого я и здесь: пока отпевают да поминают, меня со двора не скоро хватятся.

– Знаю. Мне ещё третьего дня донесли, как отошёл, – сказал Северцев. – Оттого и ждал тебя нынче, к выносу, у себя, а не поехал к его гробу, как поехал весь свет. – Углом рта он дёрнул, и в этом не было и тени скорби. – Пусть Дома над ним воют, кому охота. Я над этим стариком выть не стану, а ломать перед мёртвым шапку тем паче. Отписался хворым сыном – оно и правда, мальчонка твой ещё в жару по ночам. Свет – там. Я – тут. Ты – у меня. Так и сошлось, как надо. – Он сел напротив, положил на стол тяжёлые руки. – Ну, лекарь. Ты сына мне спас, за мной долг, я его помню. И общего врага ты назвал верно – кольцо, три сомкнутых, гладкий обод. Тут мы сошлись. Теперь говори прямо, без лекарских подходов: что ты знаешь про эту руку над нами и что предлагаешь. А я послушаю и решу, стоишь ли ты того, чтоб я тебе спину доверил. Врать станешь – пойму. Я, лекарь, враньё чую не хуже твоей кривой бабки с Нижнего.

Глеб поглядел в волчьи, обведённые бессонницей глаза – и отмерил, сколько правды класть на стол. Не всю. Про два эха и про то, чьей мёртвой рукой он вязал тот узел, он смолчал бы и под ножом. Про Луку у заводи и про перо, которым кольцо чуть не переписало под мёртвой рукой калитинскую землю, тоже придержал: это был его козырь, а козырь не кидают первым ходом, тем паче вчерашнему врагу. Дал ровно столько, чтоб волк поверил и загорелся: что у невидимого кольца есть живое лицо к грязному миру, ходок, что носит кольцу слово рук и рукам слово кольца, и что ходок этот сидит не где-нибудь, а в самом канцлеровом доме, под личиной верного управляющего.

Северцев слушал не перебивая, и лицо его каменело с каждым словом. А когда Глеб дошёл до ходока в личине управляющего, князь вдруг подался вперёд.

– Управляющий, – проговорил он тихо. – Гладкий такой. Аникей.

– Знаешь его?

– Видал. – Северцев смотрел мимо Глеба, в свечу, и в лице его сходилось что-то давнее, злое. – Тот, кого мои у заводи выследили, к Луке ходока, – мой человек его срисовал издали и мне обсказал. Гладкий, неспешный, дворовый при большом доме. Я думал – мелкая сошка, посыльный. А это, стало быть, он и есть. Шея. – Он длинно, тяжело выдохнул. – Три года я под эту руку рою вслепую, лекарь. С той ночи, как мне пришло письмо из воздуха с тремя кольцами и меня, как пса, спустили на канцлера. Три года ищу, за какой конец ухватить невидимое. А ты за месяц в чужом дому нащупал шею. – Он поднял на Глеба глаза, и на этот раз в них стояло трудное, почти уважительное. – Может, и вправду стоишь.

– Порознь нас кольцо сожрёт поодиночке, – сказал Глеб. – Тебя уже наметило в расход, как канцлера. Меня – как дорасту до своей земли. Волка вон уже прибрало. А вместе у нас есть чем взять его за горло. У меня – кто шея и где её искать. У тебя – руки, князь. Умелые, верные, доморощенные. Мои старики да я – против ходока с Орденом за спиной не сдюжим. Твои – сдюжат.

Северцев долго молчал, катал желваки, глядел на лекаря тяжело, взвешивая. А после разжал наконец кулак на столе – раскрыл ладонь кверху, широкую, в старых рубцах.

– Ладно, лекарь. Бьём по рукам. Сына ты мне вернул, врага назвал, шею сыскал – верю тебе настолько, насколько в этом городе вообще можно верить, то есть покуда нам по пути. Дам тебе руки. Скажешь, когда и на кого. – Он помолчал, не сводя с Глеба тяжёлого взгляда. – И то, что ты от меня нынче придержал, тоже выложишь, как приспеет срок. А ты придержал, лекарь, я по глазам вижу: отдал ровно на грош меньше, чем знаешь. Не серчаю. Сам так делаю. Только знай: выманю. Я терпеливый. – Он не убрал раскрытой ладони, ждал. Глеб положил в неё свою – узкую, лекарскую, рядом с этой рубленой она казалась мальчишеской, – и волчьи пальцы сомкнулись на ней, сухо, крепко, коротко.

И в этот самый миг холодный, что весь разговор ходил в Глебе глухой тоской по родным стенам, рванулся к живому рукопожатию своего князя. Прежде Глеб придавил бы его коротко, приказом, силой. Нынче сил на приказ в нём не осталось – выпили за трое суток, – и он сделал иначе, как приучался эти дни: не задавил, а уступил малое. Отдал мертвецу одно короткое мгновение – дал Гавриле сквозь свою ладонь почуять сухое тепло княжьей руки, которую тот знал живым, попрощаться с ней, чего ему не дали при смерти в грязном проулке. И холодный, получив своё, притих благодарно, отхлынул, улёгся сыто.

Только даром это малое не прошло. За тот короткий миг, что Глеб держал дверь приотворённой, гаврилино и просочилось наружу: собственные черты Глеба на долю секунды поплыли, повело их в чужую повадку, в тот прищур, в тот наклон головы, каким мёртвая рука Северцева когда-то стояла перед этим самым человеком. Уступишь голосу на грош – заплатишь на рубль. Этому его сутки и учили.

Северцев не выпустил его ладони. Замер. Всмотрелся. И медленно свёл брови.

– Погоди, – сказал он тихо, не отпуская руки, вглядываясь Глебу в лицо близко, пристально. – Ты чего это. Ты сейчас… – Он не договорил, качнул головой, будто отгоняя наваждение, но глаз с лекаря не свёл. – Свету мало, померещилось. А только сдаётся мне, лекарь, видал я тебя где-то. Не лицо – повадку. Больно ты знакомо голову держишь. Вспомню ещё, у меня память злая.

Глава 16 Память злая

Волчья ладонь не отпускала. Северцев держал Глебову руку в своей, сухой и жёсткой, и глядел близко, снизу, сведя брови, будто разбирал стёртую надпись на монете, которую держал уже когда-то и не мог вспомнить где.

Внутри у Глеба стояла тишина. Гаврила, получив своё короткое прощание с княжьей рукой, улёгся сыто и молчал, и эта сытая тишина была сейчас опаснее всякого рывка. Рванись холодный – Глеб знал бы, что давить, где держать лицо. А тут давить было нечего. Мертвец затих, довольный, а на волю уже просочилось то малое, что Глеб ему уступил, и теперь стояло между ним и князем на расстоянии одной руки.

Отнять ладонь значило признаться. Глеб не отнял. Он выдержал волчий взгляд так, как выдерживал взгляды родни над столом, когда резал не наверняка и нельзя было дать им прочесть по лицу, что дело плохо.

– Годы над чужим телом, князь, – проговорил он, не спеша. – Кто весь век клонится ухом к чужой груди да пальцами ищет по жиле, тот и стоит криво, и голову держит на один манер. Ремесло гнёт человека под себя. У коваля спина колесом, у писаря плечо к уху приросло. У нашего брата – шея. Приглядись к любому костоправу на торгу, все так голову клонят, будто вечно вслушиваются. Оттого и знакомо.

Северцев не отпустил сразу. Взвесил сказанное, катая желваками, и Глеб видел, как в тяжёлом уме князя его ровный лекарский ответ ложится поверх смутного узнавания, придавливает его, но не гасит до конца. Тлеющий уголёк остался. Прикрыли золой, а он тлеет.

– Может, и так, – сказал наконец Северцев и руку выпустил. – Может, и ремесло. – Он не сводил с Глеба глаз. – А только память у меня, лекарь, звериная. На лица слабая, а на повадку злая. Раз увижу, как человек ходит, как голову клонит, как нож держит, – и не забуду до смерти, хоть режь. Не нынче, так через месяц всплывёт, где я эту твою шею видал. Всплывёт – спрошу. – Он отступил на шаг, и в горнице стало чуть просторнее дышать. – Ну да не о том сейчас.

– Не о том, – согласился Глеб и первый раз за весь разговор позволил себе выдохнуть до дна. Уголёк он загасить не мог. Мог только не подкидывать в него.

Он перевёл князя дальше, к делу, как переводят больного от больного места к терпимому. Уговорились коротко, по-солдатски, без бумаг и без клятв сверх той, что уже дали по рукам. Северцевские руки продолжают стеречь Луку у Медвежьей заводи – издали, не трогая, считая, кто приходит и уходит, потому что Лука есть та ниточка, за которую можно тянуть, не порвав. Знак меж домами – через того же провожатого, что нынче свёл их: он теперь будет тереться у калитки Калитинского подворья ночами, ждать Глебова слова. Ход первый решат по тому, что принесёт заводь.

1509
{"b":"982732","o":1}