Старик замер. По морщинистому лицу прошла догадка: ему доверили старшинство. Прохор выпрямился.
– Сберегу, – сказал он тихо, уже без причитания. – Костьми лягу, а сберегу. Вы только… вы возвращайтесь, барин. Батюшка ваш не вернулся. Вы – вернитесь.
– Постараюсь, – сказал Глеб. Обещать твёрже не стал. Он не лгал старикам.
Таисью он оставил напоследок – знал, что с ней будет тяжелее всех, и не ошибся. Она сидела на заборе на заднем дворе, там, где её не видно с улицы, болтала ногами, рыжая, дерзкая, и смотрела в сторону, будто ей всё равно. Глеб знал эту позу. Так она держалась, когда внутри рвало.
– Уезжаешь, – сказала она, не глядя. – Весь город про тебя гудит, барчук. Калитин то, Калитин сё. А Калитин лыжи в столицу навострил.
– Навострил.
– И меня, значит, тут. Сторожить твой камень в подвале. – Она дёрнула плечом. – Как собаку на цепи.
Дело было в другом: её не берут. Глеб подошёл, встал рядом с забором, чтоб быть с ней вровень, не сверху.
– Тая. Посмотри на меня.
Она не повернулась. Он подождал. Наконец повернулась – и глаза были злые и мокрые разом, и она злилась на эту мокроту больше, чем на отъезд.
– В столице, – сказал Глеб точно, – тебя возьмут на первой же заставе. Беглая должница из Нижнего города, по тебе плачет Кадыкова родня и приказ. Там тебя знают те, кто хочет твою шею. Я повезу тебя прямо в руки тем, от кого месяц прятал. Это не «оставляю». Это «не везу на убой».
– Складно врёшь, – буркнула она, но злость в глазах поубавилась.
– Не вру. И второе. – Он понизил голос. – Осколок Источника. Та вещь, ради которой убили моих. Ради которой канцлер второй год скупает землю. Я не могу взять его в логово к тому, кто его ищет. И бросить в пустом доме не могу. Его должен стеречь тот, кому я верю как себе. Демьян едет со мной. Прохор стар. Остаёшься ты. – Глеб посмотрел ей в глаза. – Я отдаю под твою руку самое дорогое, что у меня есть, кроме живых людей. Это не цепь, Тая. Это доверие. Я мало кому такое говорю.
Таисья молчала. Шмыгнула носом, отвернулась, провела ладонью по лицу – зло, быстро, чтоб он не видел.
– А ты вернёшься? – спросила она глухо. – Или это так говорят, чтоб дура на заборе не выла?
– Вернусь, – сказал Глеб. – У меня тут осколок, дом и трое, кого я не бросаю. Своих не бросаю, ты знаешь.
– Знаю, – сказала она тихо. Потом, дерзко вскинув подбородок, чтоб вернуть себе лицо: – Ну гляди. Не вернёшься – я твой камень загоню барыге и сбегу с деньгами. Так и знай.
– Знаю, что не загонишь.
– А вот и загоню.
– Не загонишь, Тая.
Она фыркнула, отвернулась, но уголок рта у неё дёрнулся вверх, и Глеб понял, что худшее прошло. Он не стал длить. С ней пережимать нельзя – она от лишней нежности дичает. Он стоял рядом, у забора, пока она не перестала прятать лицо.
К полудню телега была собрана. Глеб обошёл дом – старый, осевший, с заколоченным когда-то окном, которое Демьян давно починил, с кухней, где пахло Прохоровой стряпнёй, с подвалом, под которым точно, тепло, на грани слуха, бился осколок. Месяц назад он попал сюда в чужое избитое тело, в дом, который шёл с молотка. Сейчас дом стоял, ожил, дышал, и в нём оставались люди, которые будут его держать.
Он пришёл в развалину со ста рублями долга и пустой грудью. Уезжает – Камень в груди, имя на весь город, осколок в надёжных руках, нить Зориных в столице на цепочке у кожи.
За месяц он успел обзавестись и долгим ножом для того, кто всё это начал. Сергей бы усмехнулся. Глеб вышел за ворота. Демьян уже сидел на передке, разобрал вожжи.
Прохор и Таисья стояли у калитки – старик крестил воздух, девчонка кусала губу и смотрела зло, чтоб не заплакать. Глеб поднялся в телегу, поморщившись на бедро. Оглядел их всех – остающихся.
– Дом держать. Осколок беречь. Чужим про меня – ничего. Придёт Орден или люди канцлера спрашивать – знать не знаете, бездарь уехал учиться, и весь сказ. – Он помолчал. – Я пришлю весть, как доберусь. Если три седмицы тихо – значит, плохо, и тогда, Прохор, делай, как уговорено: осколок в землю, сами врозь.
– Сделаю, – сказал старик.
– Не понадобится, – сказал Глеб. – Но пусть будет уговорено.
Демьян тронул вожжи. Телега качнулась, заскрипела, пошла. Глеб не обернулся – знал, что оборачиваться нельзя, что Таисья этого не простит, расклеится. Он смотрел вперёд, на дорогу, что вела со двора, через Нижний город, на тракт, на юг, в столицу, в дом человека, который сделал его сиротой.
За спиной, негромко, Прохор начал что-то причитать вслед, и Таисья шикнула на него, и старик смолк. Колёса застучали по мостовой.
– Барин, – сказал Демьян, не оборачиваясь, глядя на дорогу. – Долго ехать. Дён десять, коли тракт сухой. Чего делать-то будем, как доедем?
Глеб откинулся на поклажу, прикрыл глаза. Камень в груди стоял ровно, тяжело, по-новому. Где-то впереди, за десятью днями пути, ждал канцлер с улыбкой и протянутой рукой, не знающий, кого зовёт к себе в дом.
– Что делает хирург, Демьян, – сказал Глеб, не открывая глаз. – Подойдём вплотную. Найдём, где гниль. И вскроем.
Телега выкатилась за поворот, и Северная Академия с её ареной, библиотекой и пеплом вчерашнего боя ушла за крыши, осталась позади. Впереди была столица.
Monsieur Ilya
Хирург боярских кровей. Тень Канцлера. Том 2
Глава 1 Семь мостов
Столица началась за два дня до того, как Глеб её увидел.
Сначала изменилась дорога. Восемь дней тракт был разбитой грунтовкой, где телега ныряла из колеи в колею, а Демьян ругался сквозь зубы на каждом ухабе и жалел рессоры. Потом, под Тверью, грунтовка вдруг сделалась мощёной – ровный камень, пригнанный плотно, колёса пошли гладко, и Глеб, дремавший на поклаже, проснулся именно от тишины. От того, что перестало трясти.
– Барин, гляньте, – сказал Демьян с передка. – Дорогу-то казённую содержат. Ровняют, канавы чистят. Это деньги. Большие.
Глеб приподнялся, размял затёкшую спину. Бедро, раненное на турнире, за десять дней почти зажило – ныло только к дождю. Ладонь, обожжённая огнём Аскольда, затянулась новой розовой кожей, тонкой, как у младенца. Тело подростка чинило себя быстро, не по-стариковски, и к этому он всё ещё привыкал второй жизнью.
Он смотрел на дорогу и читал её, как читал бы пациента. Ровный камень до горизонта, канавы для отвода воды, крашеные верстовые столбы. Не дорога – сосуд большого тела, и его держат в порядке, потому что по нему течёт то, чем тело живёт.
«Кто держит сосуд – держит и тело».
Чем ближе к столице, тем плотнее становилась кровь в этом сосуде. Сперва редкие подводы. Потом обозы по десять-пятнадцать телег, гружёные мешками, бочками, лесом. Потом кареты, обгонявшие их с барским пренебрежением, обдавая пылью, – и лица в окнах скользили по Глебу и его простой повозке равнодушно, как по пустому месту.
Он усмехнулся про себя. На севере он был тот, кто свалил Скалу. Здесь – мужик на телеге, каких тысяча въезжает в ворота за день. Имя, добытое кровью, тут не весило ничего.
Это не злило. Это было полезно знать.
Демьян правил молча, но Глеб видел, как солдат напрягается – чем гуще делалось движение, тем прямее держал спину, тем чаще клал ладонь на палаш под рогожей.
– Не любишь людно, – заметил Глеб.
– В поле видно, кто идёт и зачем, – отозвался Демьян, не оборачиваясь. – А тут… тут в спину пырнут, и не разглядишь, чья рука. Чую себя слепым, барин. Не люблю.
– Привыкнешь. Я тоже когда-то не любил.
Они въехали в столицу через Северные ворота на закате.
Глеб ждал стены – и стена была, старая, в подтёках, с башнями, на которых скучала стража. Но за ней открылось не то, что он рисовал по книгам прежнего хозяина тела. Не чинный имперский город с колоннами. Сначала – грязь и теснота предместья, лепящиеся друг к другу домишки, дым из тысячи труб, вонь жилья, навоза, кожевен, реки. Орущие торговки. Босая ребятня под копытами. Нищий без ног на дощечке с колёсиками, проводивший телегу пустыми глазами.