Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Мин, сидевший напротив, наклонился ближе и тихо, почти заговорщицки сказал:

— Добро пожаловать в клуб, Дэн. Сегодня пятница, так что давай как следует напьёмся. Говорят, это хорошая русская традиция. Хотя, честно говоря, не только русская.

Дэн молчал. Он смотрел на этих людей и понимал: обратного пути действительно больше нет. И дело было даже не в деньгах. Дело было в этом странном, почти пьянящем запахе будущего и в завесе тайны, которую он всей душой хотел приподнять.

Поздно вечером, уже в квартире, он встал у большого окна и долго смотрел на заснеженный Новосибирск. Город лежал внизу тихий, холодный и неожиданно красивый в свете огней.

Джессика подошла сзади, обняла его за талию и прижалась щекой к его спине.

— Ты был прав — тихо сказала она — Здесь тоже можно жить.

Интерлюдия V. Дети

Бангладеш, округ Саткхира, деревня Чакрахати.

До Контакта %unknown% дней.

Мать

Фатима Бегум сидела на старой грязной циновке, прислонившись спиной к бамбуковой стене хижины. Полгода назад она родила восьмого ребёнка, и теперь кормила его грудью. Молока почти не было текла какая-то жидкая, почти прозрачная водичка, но малыш всё равно жадно чавкал, вцепившись в сосок, словно понимал, что это его последний шанс.

Рядом на той же циновке вповалку спали пятеро детей — от двух до девяти лет. Тесно, жарко, душно. Восемь ртов. Восемь тел, которые нужно было каждый день чем-то кормить, хоть чем-то прикрывать, хоть как-то лечить, когда они начинали кашлять или гореть от лихорадки. Фатима уже давно не молилась. Руки слишком устали, а язык не находил нужных слов. Аллах, видимо, давно отвернулся от этой жалкой хижины на краю Чакрахати.

Днём она стирала бельё у зажиточных семей в соседней деревне. Руки были красными и потрескавшимися, спина ныла так, что иногда она не могла разогнуться. Почти всё, что она зарабатывала, муж умудрялся пропить или проиграть в нарды. Но иногда он тоже приносил домой мешок риса или пару бананов — и тогда в хижине хоть на неделю, но становилось чуть легче.

Фатима смотрела на спящих детей и думала об одном и том же каждый вечер.

«Если бы хоть старшие смогли уехать в город… Если бы их взяли в какую-нибудь хорошую школу… Может, они выучились бы. Стали бы водителями рикш, или продавцами в магазине, или даже охранниками. Может, смогли бы присылать хоть немного денег. Может, тогда младшие не голодали бы так сильно…» Она мечтала об этом молча, почти стыдливо. Не о богатстве. Просто о том, чтобы хотя бы двое-трое из них вырвались из этой бесконечной нищеты. Чтобы девчонки не повторяли её судьбу — восемь беременностей, вечная усталость и муж, который каждый вечер пахнет дешёвым самогоном и бетелем.

Фатима осторожно переложила младенца на другую грудь и тихо прошептала, почти неслышно:

— Хоть бы вам повезло… Только бы кто-нибудь вас забрал отсюда…

Слёзы не текли. Их уже давно не было. Осталась только тупая, тяжёлая усталость и слабая, почти угасающая надежда, что где-то там, в большом мире, существует место, где её дети смогут жить лучше, чем она.

Отец

Рафик сидел у входа в хижину, тяжело опираясь спиной о бамбуковую стену. В руке тлела самокрутка из дешёвого, едкого табака. Двое старших, двенадцатилетние близнецы Тарик и Джамаль опять дрались в пыли с соседским здоровяком Али, визжа, пиная и царапая друг друга, как три злобных щенка.

— Заткнитесь, ублюдки! — заорал Рафик и с силой швырнул в них пустую бутылку из-под самогонки — Я вас обоих в канале утоплю, клянусь бородой Пророка! Чтоб вы сдохли оба!

Мальчишки на секунду притихли, но уже через мгновение снова вцепились друг в друга. Рафик сплюнул в пыль и сделал глубокую затяжку. Четвёртый месяц без работы. Никто в округе не хотел брать пьяницу, даже на подённую работу по сбору риса. А пить он начал давно — ещё когда потерял последнее поле из-за долгов. Теперь оставалось только сидеть здесь и ненавидеть всё вокруг.

Особенно он ненавидел своих старших сыновей. «Маленькие шакалы, — думал он, глядя, как они катаются по земле. — Выросли, как сорняки. Ни стыда, ни страха. Воруют, дерутся, приносят домой только позор. Едят больше всех, а толку никакого. Лучше бы их вообще не было».

Ещё сильнее он ненавидел свою жену Фатиму. «Проклятая корова — с тихой злобой думал Рафик. — Восемь раз уже брюхо надула. Восемь ртов на мою шею. Сама уже высохла, как старая тряпка, а всё рожает и рожает. Лежит теперь, как мешок, и смотрит в потолок. Ни слова доброго, ни улыбки. Только глаза завидущие. Зачем я вообще на ней женился? Лучше бы взял ту, из соседней деревни, которая была помоложе и помягче…»

Он глубоко затянулся и выдохнул дым через нос.

Иногда по ночам, когда дети наконец затихали, а жена проваливалась в глубокое забытье от усталости, Рафик лежал и мечтал об одном: чтобы эти двое старших куда-нибудь исчезли. Просто пропали. Чтобы в хижине стало тише, чтобы нужно было меньше еды, и можно было бы хоть немного выдохнуть. А ещё лучше — если бы вся семья исчезла. И жена, и дети, тогда бы он смог...

Но исчезать никто не собирался. Они все были здесь. Живые, шумные, голодные и очень опасные. И каждый день напоминали ему, каким неудачником он стал. Рафик допил остатки самогонки из другой бутылки и мрачно подумал:

«Если бы кто-нибудь пришёл и забрал этих двоих… я бы даже денег не попросил. Лишь бы забрали. Навсегда». Он посмотрел на дерущихся мальчиков и сплюнул ещё раз.

— Чтоб вас обоих…

Тарик и Джамаль.

Тарик пнул уже потерявшего сознание Али напоследок, вытер тыльной стороной ладони кровь с разбитой губы и злобно уставился на отца. Губа уже начала опухать, но боли он почти не чувствовал — привык.

— Ты нас не кормишь, а ещё орёшь, старый алкаш, — прошипел он сквозь зубы. — Мы вчера украли четыре связки бананов и целый мешочек риса с рынка. А ты всё равно всё отдал за выпивку. Даже крошки не оставил.

Джамаль, его брат-близнец, сплюнул кровавую слюну в пыль и добавил с кривой ухмылкой:

— Если бы не мы, ты бы уже давно сдох под забором, как паршивый пёс. Кто тебе приносит еду? Кто ворует, когда ты лежишь пьяный? А теперь ещё и грозишься утопить нас? Да ты сам в канале утонешь, если мы тебя не вытащим.

Оба мальчишки стояли, тяжело дыша, покрытые пылью и синяками. В двенадцать лет они уже выглядели маленькими волчатами, худыми и жилистыми, поглядывавшими на окружающих хищными, голодными глазами. В этой деревне их по-настоящему опасались. Тарик и Джамаль были самыми дерзкими и наглыми среди всей местной детворы. Они воровали, дрались, запугивали младших, частенько уже огрызались на взрослых, если те пытались их отчитывать.

Местные кумушки уже давно шептались за спиной семьи:

— Эти двое скоро в банду Косого Надира пойдут. Настоящие бандиты растут. Ни страха, ни совести. Тогда нам всем тут еще веселее станет.

Тарик посмотрел на отца с презрением, которое бывает только у детей, слишком рано понявших, что отец — слабак.

— Ты нам даже еды хоть какой-то не можешь купить. Мать вон уже еле ходит, а ты только и умеешь, что пить и орать. Если бы не мы, вы все тут с голоду бы подохли.

Джамаль кивнул, вытирая разбитый нос рукавом грязной рубашки:

— Мы хоть что-то приносим. А ты только жрёшь и пьёшь. Иногда мне кажется, что лучше бы у нас вообще отца не было. Толку от тебя — как от дохлой собаки.

Рафик хотел было снова заорать, но только махнул рукой и отвернулся. Он знал, что эти двое ему уже не по зубам. Они росли быстрее, чем он успевал их наказывать.

Посредник

На следующий день, ближе к полудню, в деревню приехал на рикше улыбающийся мужчина лет сорока. Он был одет в чистую белую рубашку с короткими рукавами и светлые короткие брюки — редкость для этих мест. На груди у него висел аккуратный бейджик с эмблемой «Красного Полумесяца» и фотографией. Господин Ашраф Чадхури.

999
{"b":"982732","o":1}