Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Глеб молчал.

Он вспомнил ту ночь: свечу, спёртый воздух спальни, стариковскую руку, вцепившуюся в запястье, и собственный голос: у нас, паук, на старости один враг на двоих.

Полгода прошло. За полгода он не сделал по этой клятве ни шагу. Он оборонялся. Он держал. Он собирал своих.

А тот, кого он поклялся достать, всё это время спокойно писал бумагу.

– Оттого они меня и не боятся, – сказал он вслух.

– Чего?

– Оборонявшегося не боятся, рыжая. Он сам себя стережёт, за ним и приглядывать не надо: никуда не денется, он при своих воротах. – Глеб положил ладонь на доску. – Меня можно было не трогать вовсе. Просто ждать, покуда бумага дойдёт.

Таисья кивнула.

– Ну, – сказала она. – Стало быть, нынче ты первый раз за зиму собрался куда-то, а не откуда-то.

***

Ночью он спустился в подпол и долго сидел у черты, положив на неё ладонь.

Черта была тугая. Она держала, но держала им, и он чувствовал, как она тянет из него ровно, без передышки, как тянет из человека незажившая рана.

– Я тебя не брошу, – сказал Глеб камню. – Но и сидеть на тебе всю жизнь, как собака на цепи, не стану. У меня клятва старше тебя.

Камень молчал.

Наверху он не лёг. Сел к окну и просидел до света, и в голове у него, впервые за много недель, укладывалось не то, как отбиться, а то, как достать.

Он думал о купеческом сыне из уездного города. О тетради, где его отец с матерью – строка и галочка. И о том, что ходок взят живым, сидит в столице у Северцева, и что в этом человеке лежит вся видимая часть кольца, а он, Глеб, за всю зиму спросил у него ровно ноль.

Глава 8 Гости

С гребня их увидели в третьем часу пополудни, и конюх прибежал в горницу, не постучав.

– Барин. Поезд. С юга.

Глеб уже стоял у окна.

Он глядел на них давно – с той минуты, как отложил бумагу и понял, кто приедет и зачем, – и потому не удивился, а только отметил, что угадал: возок был чёрный, без герба, при нём две верховые пары, и шли они шагом, как ходят те, кому спешить незачем.

– Кто это? – спросила Таисья, вставая.

– Тот, кому эта бумага поперёк горла, – сказал Глеб. – Помнишь, я тебе говорил: кольцо – рука, а над рукой ещё есть. Вот оно и едет.

– По землю?

– Землю у меня отбирают без них. – Глеб отвернулся от окна. – Они едут не отбирать. Они едут спасать.

Таисья сжала рукоять ножа так, что побелели костяшки.

– Много их? Отобьёмся?

– Их мало, – сказал Глеб. – В том и дело, что мало. Пришли бы силой ломать – прислали б рать. А эти прислали десяток и возок. Они не ломать едут, Таисья. Они едут говорить. – Он отвёл её руку от ножа, мягко. – Убери. На них нож без надобности. С такими не режутся. С такими разговаривают, а это стократ опасней. И говорить с ними буду я. Один. А ты уведи Марфу и Кузьму в горницу, к печи, и что бы ни услышала – не суйся. Слышишь? Как в ту ночь.

Поезд меж тем дошёл до края займища и стал – ровно, разом, будто по команде, хоть команды никто не подавал. От него отделились двое верховых и шагом двинулись к дому: один в сером, простом, дорожном, с лицом обыкновенным, приказным, цепким; другой – Глеб пригляделся и ощутил, как под рёбрами у него разом стихло всё, и огневик, и холодный, вжались, замерли, не дыша, – другой был никакой. Серый возок, серый спутник, серый день, а этот второй был серее всего и незаметнее всего, и глаз соскальзывал с него, не находя, за что зацепиться, как соскальзывал когда-то на заставе. Гладкий. Не Радим. Радим – это, стало быть, первый, орденский. А второй был из тех, у кого нет лица, нет имени и нет пара изо рта на морозе.

Они подъехали к самому крыльцу, не спеша спешились, и серый, орденский, поднял голову к окну, за которым стоял Глеб, будто видел его сквозь ставень насквозь.

– Глеб Андреевич Калитин, – сказал он негромко, и голос его в морозной тишине разнёсся ровно, без угрозы, буднично. – Или как тебя в академии звали – Тихий. Выйди, боярич. Разговор есть, и разговор недолгий. Мы издалека ехали не воевать с тобой – упаси бог. Мы приехали по-хорошему.

За его спиной гладкий стоял недвижно, глядел на дом пустыми глазами, и снег под его ногами не проминался.

***

Глеб отодвинул засов и вышел на крыльцо, в стужу, притворив за собой дверь, за которой остались его.

Дальше крыльца он не двинулся. Он и не мог: стоило перенести вес вперёд, к ступеням, к той черте, что легла по краю двора, как запертая под ним крышка тяжело подавалась, будто он на шаг снимал с неё груз, и снизу, из-подо льда старицы, отзывалось глухое, ждущее. И тянуло его назад, к камню, не что иное, как та самая мёртвая нога: через неё, через отпитое старицей место, Дверь и держала его на привязи – старица взяла у него кусок и тем куском теперь не пускала. Он был к этому месту привязан вернее всякой цепи. И потому стоял на крыльце, над своим камнем, над своей Дверью, седой, опираясь на здоровую ногу, и глядел сверху вниз на двоих, что приехали за тем, чего он им не отдаст.

Серый глядел на него снизу спокойно, цепко, без злобы – тем взглядом приказного человека, что перевидал всякое и ничему не дивится. А второй, гладкий, не глядел никак; он стоял чуть позади, и глаз Глеба соскальзывал с него, как с мокрого стекла, не находя черт. Только холод шёл от него, тот самый, пустой, знакомый до дурноты.

– Плох ты, боярич, – сказал серый, оглядев его без насмешки, с деловым сожалением, как оглядывают безнадёжного. – Поседел. Ногу волочишь. Один остался, стариков хоронишь. Тяжко тебе далась зима. – Он покачал головой. – А ведь всё зря. Вот что горько. Мог бы и не мучиться.

– Ты Радим, – сказал Глеб. Не спросил.

– Радим, – согласился тот. – Радим Ефимыч, служу Ордену Печатников. За тобой от самой столицы иду, боярич, ты, чай, знаешь. Долго шёл. – Он поднял глаза к Глебу, и в них не было ни зла, ни жалости, одна усталая правота. – Давай начистоту, Глеб Андреевич, времени у обоих мало. Я знаю, что ты нынче под собой держишь. Знаю, что ты той ночью сделал – не отпер камень, а придавил Дверь. Собой придавил. Умно. Не ждал я от мальчишки. – Он чуть склонил голову. – Только ты не понял главного. Ты запер не то и не от тех. Ты думаешь, беда твоя – та тварь в старице да мертвяки на снегу. А это не беда, боярич. Это симптом. Хворь глубже.

– Знаю, – сказал Глеб. – Сила уходит из мира. Увядание.

Что-то дрогнуло в цепком лице Радима – не удивление, а признание, будто пёс учуял в чужом свой запах.

– Знаешь, – сказал он тихо. – Гляди ты. И кто ж тебе сказал?

– Мёртвые, – сказал Глеб. – Их тут было много.

Радим поглядел на него ещё, по-новому, и заговорил суше, деловитей, как говорят с равным, а не с добычей.

– Раз знаешь, так знаешь и остальное, доскажу коротко. Сила уходит. Не на год, не на два – насовсем, век за веком, как тепло из выстывающей избы. И придёт день, боярич, скоро придёт, когда её не станет вовсе: погаснут Печати, обмелеют роды, и мир сядет в вечную стужу, из которой не всякий выйдет. Вот тебе вся правда, которую Орден таит от людей, чтоб не металось стадо. А кто про то знает загодя – тот готовится. Собирает, что осталось. Живые Источники, покуда они есть, – их по пальцам на всю землю, и твой под ногами у тебя один из последних. Их сводят в руки, чтоб было чем пережить зиму. Не всем чтоб пережить – всем не выйдет, поздно. А тем, кто успел. – Он развёл руками. – Вот и вся наша корысть, боярич. Не власть, не золото. Тепло на зиму, которой конца не будет. Мы не злодеи. Мы просто раньше других поняли, что дом горит, и стали таскать воду к своему углу.

– А остальные пусть горят, – сказал Глеб.

– Остальные и так сгорят, – сказал Радим ровно. – С нами, без нас – сгорят. Мир не спасти, боярич, поздно. Можно только выбрать, по какую сторону тепла быть, когда придёт стужа. И вот тут, – он поднял палец, – тут и твой выбор. Ты Источник не отопрёшь силой, мы знаем, замок на насилье не отзовётся, ждёт вольной руки хозяина. Оттого мы и не ломаем тебе рёбра, а стоим под крыльцом да говорим по-хорошему. Отопри его сам. Своей волей, своей кровью. Отдай камень в общий котёл – и войдёшь в число тех, кто зиму переживёт. Ты и твои. Рыжая твоя, старуха, парень безрукий. Всех проведём под крыло, всех согреем. Дом растёт, боярич. Умные уже пошли под него. Голицкие пошли – Великий Дом, а поклонились, не сдурели же. И тебе не зазорно.

1543
{"b":"982732","o":1}