На выгоне у бабы, которая рожала третьи сутки и должна была умереть, пошло, и она родила девку в двенадцать минут, и обе остались живы, и Таисья, которой в ту минуту не было при ней, после называла это единственным чудом, какое видела своими глазами.
А в подполе стало тихо.
– Кончилось? – сказал Кузьма.
– Не знаю, – сказал Стужин.
– У меня руки отпустило.
– У меня тоже.
– Аглая, – сказал Артём. – Глянь на него.
– Гляжу.
– И чего?
– Ничего, – сказала Аглая. – Стоит и держит. Молчите.
Глеб стоял на колене.
Правая ладонь у него была прижата к черте и присохла к ней кровью, левая была сжата на осколке, и осколок в ней был тёплый, как чужая рука через рукав.
Он был пустой.
Он был пустой так, как бывает пуст дом, из которого вынесли всё, включая половицы: не разорённый, а именно пустой, и в этой пустоте ещё стояло эхо.
Он попробовал найти в себе Гору.
Горы не было.
Он попробовал найти черту.
Черта была под ладонью и держала, и это было единственное, что он ещё чувствовал, и он не мог понять, черта это держит его или он держит черту.
– Он собрал? – спросил Артём где-то далеко.
– Он собрал, – сказала Аглая.
– Всё?
– Не всё, – сказала Аглая. – Он начал.
Глеб хотел сказать, что это верное слово, и что это и есть то, что он хотел сказать восемь месяцев, и что ведро над колодцем не наливает колодец, а достаёт из него, и оттого он не колодец, а именно ведро.
Он открыл рот и сказал.
Он услышал свой голос со стороны и не узнал его.
Он не понял, чей это был голос.
Он подумал: «это холодный», – и тут же вспомнил, что холодного нет, и попробовал вспомнить, кто тогда, и не смог.
Он поглядел на свою левую руку, которую держали чьи-то пальцы, и не понял, чья это рука – та, которую держат, или та, которая держит.
– Аглая, – сказал он. – Я не разберу.
– Чего не разберёшь?
– Где я, – сказал Глеб.
И стал заваливаться на бок, и его подхватили сразу шесть рук, и он этого не почувствовал.
Глава 22 Один
Он не потерял сознания.
Это было бы легче, и он после жалел, что так не вышло.
Он лежал на боку на мёрзлой земле, и его держали, и он всё слышал, и всё видел, и не мог сложить услышанное с увиденным, потому что складывать было нечем.
Он был везде.
Он был в колодце за поварней и в колодце у гати, и в обоих была вода, и вода поднималась.
Он был в никольском камне, который треснул, и трещина шла наискось, и он знал её на ощупь, как знал бы шов на своей руке.
Он был в мёрзлом выгоне под гребнем и в трёх сотнях человек, спавших в землянках, и в бабе, которая только что родила, и в её девке, которой было полчаса от роду и в которой лежало густо, и он на это посмотрел и остался этим доволен, и не знал, кто именно доволен.
Он был в подполе, на земляном полу, и его тошнило.
Из всего этого труднее всего было последнее.
Он попробовал вспомнить, зачем он тут.
Вместо этого пришло другое, и пришло со всей ясностью, какой у него не было никогда.
Гололёд.
Трасса, лёд поверх асфальта, синие всполохи, чужая машина, лежащая на боку в кювете, и мальчишка лет одиннадцати, зажатый между сиденьем и дверью, и он, Сергей, сорока одного года, военный медик с двух войн, стоящий на коленях в этой ледяной каше и режущий ремень ножницами.
Он вытащил тогда мальчишку.
Он его вытащил и передал в руки, а после его самого ударило второй машиной, той, которая шла и не тормозила, и он лежал на обочине лицом в снег и слышал, как рядом кричат, и никто не подошёл, потому что все были заняты мальчишкой, и это было правильно, и он тогда так и подумал: правильно.
Он умирал минут семь.
За эти семь минут никто к нему не подошёл ни разу.
Он это помнил всегда и никогда об этом не думал.
И теперь, лёжа на земляном полу собственного подпола, растворённый по своей земле, как соль по столу, он подумал спокойно и без всякой горечи: ну вот и всё, и в этот раз вышло так же, и так, значит, устроено, и, стало быть, это про меня и есть.
Он перестал держаться.
Держаться было не за что и незачем: наверху всё сделано, бумага в трёх местах, свод дописан, крышка стоит, воду в колодцах он видел своими глазами, и мальчишка вытащен.
Он начал уходить.
И тут его схватили за грудки.
***
– Куда! – заорал Стужин ему в лицо. – Ты куда, барин!
Стужин держал его за рубаху обеими руками и тряс, и голова у Глеба моталась, и это было больно, и боль была первым, что он опознал за всё время.
– Ты мне отвечай! – орал Стужин. – Ты мне велел творило рубить и не открывать ни на чей голос, а я его открыл! Ты мне велел, а я не сделал! Отвечай, кто из нас виноват!
Глеб смотрел на него.
Он не помнил, кто это, но помнил, что тут есть виноватый и что виноватого надо назвать, потому что иначе не сойдётся.
– Я, – сказал он.
– Громче!
– Я велел, – сказал Глеб. – Я и отменил.
– Отменил при свидетелях?
– При тебе, – сказал Глеб.
Стужин отпустил рубаху и сел на пятки.
– Дышит, – сказал он куда-то в сторону. – Он мне ответил по делу.
Тогда подошёл Кузьма.
Кузьма стал на колени рядом и сделал то, чего от него никто не ждал: он вынул пустой рукав из-за пояса и вложил его Глебу в правую ладонь, в ту, которая была порезана ланцетом и присохла к черте, и сжал его пальцы поверх рукава своей единственной рукой.
– Держи, – сказал он. – Ты её отнимал, ты и держи.
Ткань была грубая и колола.
Глеб держал.
Он вспомнил кухню, февраль, свет от двух ламп, чёрные пальцы, запах, пилу, и как этот человек кричал, и как он с ним всё время разговаривал, чтоб тот не проваливался, и как под конец у него самого дрожали руки.
– Кузьма, – сказал он.
– Он, – сказал Кузьма.
Артём подполз с другой стороны, сел прямо на пол и развернул на коленях сумку.
Руки у него ходили, и он не мог поймать нужный лист, и перебирал, и ронял, и наконец нашёл.
– Глеб Андреич, – сказал он тонко. – Я вам сейчас прочту. Вы велели вписать, а я вам прочту, потому что вы не слышали, как оно звучит вслух.
И он стал читать девятый раздел.
Он читал одиннадцать имён, тех, что читал Мисаил: Прокл, Ждан, Некрас, Онисим, Домна, Иванко четырёх лет, Феврония, Аким, Пров, Устин, Никифор.
После он перевёл дух и стал читать дальше, то, что было приписано ниже:
– Захар Ильин. Данила Прокофьев. Ефим Мохов. Степан Фомин. – Голос у него сорвался, и он его выправил, потому что писец обязан дочитать. – Сии положены не под черту, а при воротах, и никто их туда не клал.
Глеб слушал.
На «Ефиме Мохове» в нём что-то повернулось.
Не в груди и не в горле, а именно в нём: он вдруг понял, что Ефимка – это тот мальчишка, который сидел на гребне и плакал оттого, что моргнул, и что он, Глеб, вычеркнул его из списка чернилами до бумаги, и что это не помогло.
И оттого, что это было невыносимо, оно и оказалось его.
Никто, кроме него, не мог вычеркнуть Ефимку из того списка.
– Артём, – сказал он. – Ты писал «Ефим Мохов», а надо «Ефимка».
Артём заплакал.
– Так не пишут в бумаге, – сказал он, плача.
– В этой пиши, – сказал Глеб.
***
Таисья не говорила ничего.
Она взяла его руки – обе, и левую, обожжённую, взяла тоже, хотя знала, что это больно, и потому взяла её очень осторожно, за запястье и за самые кончики пальцев.
Она держала их, повернув ладонями кверху, и смотрела.
– Ну? – сказала Аглая.
– Погоди, – сказала Таисья.
Она держала долго.
Она щупала мозоль под средним пальцем, которой у боярского сына быть не должно; шрам поперёк левого большого, полученный в июне, когда сорвался ланцет; сустав на правом указательном, который он вывихнул в сентябре и вправил себе сам и вправил криво.
Она щупала это, как щупают знакомую вещь в темноте.