Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Он всё это видел разом и держал в себе разом, и понял то, чего не понимал довольно долго.

Оно не ушло.

Оно всё было тут.

Его просто рассыпали так мелко, что оно перестало работать, – как рассыпают соль по столу и после не могут ею посолить.

«Черпай», – сказал Страж снизу.

– Как? – сказал Глеб вслух.

«Горстью. Ты всю жизнь этим и брал. Только брал по одному и в себя, а нынче бери всё и не в себя.»

Он взял.

***

После этого начались часы, о которых на дворе после говорили по-разному, и никто из восьмерых не рассказывал одинаково.

Артём говорил, что было тихо.

Стужин говорил, что гудело, как гудит лёд на реке в оттепель, и что гудело в костях, а не в ушах.

Устинья говорила, что пахло грозой.

Таисья не рассказывала.

Первые полчаса они переговаривались.

– Стоит? – спрашивал Стужин.

– Стоит, – отвечала Аглая.

– Дышит?

– Дышит.

– Долго ему?

– А я почём знаю, – говорила Аглая. – Ты держи и не спрашивай, у меня от вопросов руки слабеют.

После получаса перестали спрашивать и держали молча.

Глеб держал.

Он черпал, и это было не как пить и не как дышать, а как жать чужую руку, когда своя сломана: всякий раз надо было решать заново, что ты это делаешь.

Оно шло в него и через него, и он был не сосудом, а горлом.

Он собирал по капле с версты, с двух, с пяти, с уезда.

Он вытягивал из мёрзлой земли то, что там лежало без пользы триста лет.

Он выбирал из погасших камней последнее и не оставлял им ничего, и один камень при этом треснул, и это было в Никольском, за полтораста вёрст, и об этом узнали через день.

Он лил это в осколок.

Уголёк в левой ладони перестал быть углём на четвёртой минуте.

Он стал горячим, после горячее, после таким, что кожа на ладони пошла пузырями, и Глеб не разжал руки, и после ему эту ладонь резали и чистили две недели.

А осколок брал.

Он брал, как берёт сухая земля, и не наполнялся, и Глеб понял, что это и есть его дело: он не сосуд, он тоже горсть, только его горсть не устаёт.

И тогда пошло обратно.

Оно пошло из осколка вниз, в черту, под крышку, в то место, откуда его семьсот лет тянули по капле, и там его стало прибывать.

– Мало! – сказал Глеб.

– Чего мало? – спросила Аглая ему в ухо.

– Всего мало! Я беру с пяти вёрст, а рассыпано по всему свету!

«Возьми ближе», – сказал Страж.

– Ближе некуда.

«Есть куда.»

И горсть, которой он больше не мог велеть, потянулась к тому, что стояло вокруг него в двух шагах, тёплое и полное.

***

Он почувствовал это раньше, чем оно случилось, и попытался отдёрнуть, и не смог, потому что отдёргивать было нечем.

Первым взяло Аглаю.

Она держала его за правое плечо и стояла ближе всех, и она не вскрикнула.

Она сказала: «Ага», – и это было единственное, что она сказала.

Глеб потом вспоминал этот звук чаще, чем всё прочее.

Взяло у неё сразу и много.

Он видел, как это выходит: не кровь, не свет, а как выходит из человека годовалый жар, когда сбиваешь его в бане, – и лицо у неё село, и щёки провалились, и волосы у виска, которые были ещё тёмные, стали не тёмные.

– Держи! – сказала она. – Держи, дурак, не гляди на меня!

После взяло Артёма.

Артёму было девятнадцать, и у него было много, и с него взяло больше, чем со всех, и он этого не заметил, потому что был занят: он в эту минуту менял руку, которой держал.

После Устинью.

После Кузьму, у которого и так был один рукав.

Стужина взяло мало – Стужин после ругался, что с него взяли «на копейку», и в этом слышалась обида.

Эльжбету взяло странно и не сразу: она стояла у ноги, на коленях, и держала его за голенище, и с неё пошло только на девятой минуте, и пошло ровно и долго, дольше, чем со всех.

Глеб стоял в середине этого и не мог остановить.

Он мог одно: он мог смотреть.

И он смотрел – не как человек, а как лекарь, потому что человека в нём в эти минуты уже почти не было, а лекарь был.

Он смотрел, у кого сколько уходит, и держал в голове счёт, и в какую-то минуту счёт стал сбиваться.

Он сбился на Устинье.

Он не мог вспомнить, взяло с неё или ещё нет, и не мог вспомнить, сколько прошло времени, и не мог вспомнить, чья рука лежит у него на левом запястье, и есть ли у него левое запястье.

И тогда впервые с сентября заговорил холодный.

«Я посчитаю», – сказал он.

Глеб не ответил.

«Я посчитаю, – сказал холодный. – Ты держи. Считать умею я.»

И он стал считать.

Он считал ровно и без всякого выражения, как считал всегда: с Аглаи столько, с Артёма столько, у этой пошло, у этого стало, у той на исходе, эту убрать, этого не пускать, ещё двадцать ударов, ещё десять.

Он вёл этот счёт, и Глеб держал, и покуда счёт шёл, горсть работала и не рвалась.

И Глеб слышал, как счёт становится тише.

Не медленнее.

Тише.

Как становится тише голос человека, который говорит и одновременно уходит по коридору.

– Ты чего? – сказал Глеб.

«Считаю.»

– Ты уходишь.

«Считаю.»

– Стой.

«Не могу, – сказал холодный, и в первый раз за два года в его голосе не было ни насмешки, ни расчёта. – Ты черпаешь той же горстью, которой держал нас. Я в ней. Я и есть то, что ею взято и не отдано. – Он помолчал, продолжая считать, и счёт шёл под словами. – Тридцать восемь. Тридцать девять. Мне не жаль, я и так не жил. Мне только любопытно, чего ты станешь делать без счёта.»

– Считать сам.

«Ты не умеешь. Ты умеешь жалеть и после считать. – Пауза. – Сорок два. У рыжей на исходе, убери её.»

– Таисья, отойди! – крикнул Глеб. – Отойди, кому говорю!

– Не отойду!

– Стужин, оттащи её!

Стужина не хватило: Стужин держал.

Тогда её оттащила Ольга, и оттащила молча, взяв поперёк туловища и повалив, и села на неё сверху, и держала, покуда та не перестала рваться.

«Правильно», – сказал холодный.

– Ты ещё тут?

«Сорок девять. Пятьдесят. – Голос был уже как из-за двери. – Слушай, лекарь. Я тебе всё это время был не враг. Я тебе был удобство. Ты за меня хватался всякий раз, как надо было решить и не почувствовать, и я решал, и ты после спал. Ты меня оттого и не мог выгнать: я тебе был нужен.»

– Знаю.

«Знаешь. – Пауза. – Пятьдесят четыре. Больше не считаю. Дальше сам.»

И его не стало.

Он не крикнул, не рванулся и не пригрозил вернуться.

Он просто перестал быть, как перестаёт быть звук, когда затворяют дверь, и в том месте, где он был два года, сделалось пусто, и пустота эта была такая ровная и такая полная, что Глеб на секунду забыл, чего он тут держит.

– Глеб! – сказала Аглая ему в ухо. – Глеб Андреич!

Он не ответил.

– Считай! – сказала она то, о чём они уговорились. – Считай мне пульс! У кого?

Он поднял то, что у него было вместо внимания, и нашёл под пальцами левой руки чью-то жилу, и она билась часто и мелко.

– Сто двадцать, – сказал он. – Слабый. Нитевидный. Это у Эльжбеты.

– Верно, – сказала Аглая. – Держи дальше.

***

Оно повернулось в двенадцатом часу.

Никто из бывших внизу не мог после сказать, как они это поняли, и объясняли все по-разному, а сходились в одном: сперва перестало брать.

Просто перестало.

Горсть, которая девяносто минут тянула изо всего, что было ближе двух шагов, разжалась, и Устинья, стоявшая с закрытыми глазами, открыла их и сказала: «Ой».

А после пошло в другую сторону.

Из-под крышки, из черты, из того места, куда он всё это сливал, поднялось и пошло вверх и в стороны, и прошло сквозь них, и никого не тронуло, и вышло сквозь земляные стены наружу, в мёрзлую землю.

Стужин сказал, что это было как когда открывают дверь в жарко натопленную избу с мороза и стоишь в дверях.

Марфа наверху в эту минуту месила тесто и после клялась, что тесто поднялось само.

Никольский поп за полтораста вёрст в эту минуту служил и остановился посреди ектеньи.

1660
{"b":"982732","o":1}