Он всё это видел разом и держал в себе разом, и понял то, чего не понимал довольно долго.
Оно не ушло.
Оно всё было тут.
Его просто рассыпали так мелко, что оно перестало работать, – как рассыпают соль по столу и после не могут ею посолить.
«Черпай», – сказал Страж снизу.
– Как? – сказал Глеб вслух.
«Горстью. Ты всю жизнь этим и брал. Только брал по одному и в себя, а нынче бери всё и не в себя.»
Он взял.
***
После этого начались часы, о которых на дворе после говорили по-разному, и никто из восьмерых не рассказывал одинаково.
Артём говорил, что было тихо.
Стужин говорил, что гудело, как гудит лёд на реке в оттепель, и что гудело в костях, а не в ушах.
Устинья говорила, что пахло грозой.
Таисья не рассказывала.
Первые полчаса они переговаривались.
– Стоит? – спрашивал Стужин.
– Стоит, – отвечала Аглая.
– Дышит?
– Дышит.
– Долго ему?
– А я почём знаю, – говорила Аглая. – Ты держи и не спрашивай, у меня от вопросов руки слабеют.
После получаса перестали спрашивать и держали молча.
Глеб держал.
Он черпал, и это было не как пить и не как дышать, а как жать чужую руку, когда своя сломана: всякий раз надо было решать заново, что ты это делаешь.
Оно шло в него и через него, и он был не сосудом, а горлом.
Он собирал по капле с версты, с двух, с пяти, с уезда.
Он вытягивал из мёрзлой земли то, что там лежало без пользы триста лет.
Он выбирал из погасших камней последнее и не оставлял им ничего, и один камень при этом треснул, и это было в Никольском, за полтораста вёрст, и об этом узнали через день.
Он лил это в осколок.
Уголёк в левой ладони перестал быть углём на четвёртой минуте.
Он стал горячим, после горячее, после таким, что кожа на ладони пошла пузырями, и Глеб не разжал руки, и после ему эту ладонь резали и чистили две недели.
А осколок брал.
Он брал, как берёт сухая земля, и не наполнялся, и Глеб понял, что это и есть его дело: он не сосуд, он тоже горсть, только его горсть не устаёт.
И тогда пошло обратно.
Оно пошло из осколка вниз, в черту, под крышку, в то место, откуда его семьсот лет тянули по капле, и там его стало прибывать.
– Мало! – сказал Глеб.
– Чего мало? – спросила Аглая ему в ухо.
– Всего мало! Я беру с пяти вёрст, а рассыпано по всему свету!
«Возьми ближе», – сказал Страж.
– Ближе некуда.
«Есть куда.»
И горсть, которой он больше не мог велеть, потянулась к тому, что стояло вокруг него в двух шагах, тёплое и полное.
***
Он почувствовал это раньше, чем оно случилось, и попытался отдёрнуть, и не смог, потому что отдёргивать было нечем.
Первым взяло Аглаю.
Она держала его за правое плечо и стояла ближе всех, и она не вскрикнула.
Она сказала: «Ага», – и это было единственное, что она сказала.
Глеб потом вспоминал этот звук чаще, чем всё прочее.
Взяло у неё сразу и много.
Он видел, как это выходит: не кровь, не свет, а как выходит из человека годовалый жар, когда сбиваешь его в бане, – и лицо у неё село, и щёки провалились, и волосы у виска, которые были ещё тёмные, стали не тёмные.
– Держи! – сказала она. – Держи, дурак, не гляди на меня!
После взяло Артёма.
Артёму было девятнадцать, и у него было много, и с него взяло больше, чем со всех, и он этого не заметил, потому что был занят: он в эту минуту менял руку, которой держал.
После Устинью.
После Кузьму, у которого и так был один рукав.
Стужина взяло мало – Стужин после ругался, что с него взяли «на копейку», и в этом слышалась обида.
Эльжбету взяло странно и не сразу: она стояла у ноги, на коленях, и держала его за голенище, и с неё пошло только на девятой минуте, и пошло ровно и долго, дольше, чем со всех.
Глеб стоял в середине этого и не мог остановить.
Он мог одно: он мог смотреть.
И он смотрел – не как человек, а как лекарь, потому что человека в нём в эти минуты уже почти не было, а лекарь был.
Он смотрел, у кого сколько уходит, и держал в голове счёт, и в какую-то минуту счёт стал сбиваться.
Он сбился на Устинье.
Он не мог вспомнить, взяло с неё или ещё нет, и не мог вспомнить, сколько прошло времени, и не мог вспомнить, чья рука лежит у него на левом запястье, и есть ли у него левое запястье.
И тогда впервые с сентября заговорил холодный.
«Я посчитаю», – сказал он.
Глеб не ответил.
«Я посчитаю, – сказал холодный. – Ты держи. Считать умею я.»
И он стал считать.
Он считал ровно и без всякого выражения, как считал всегда: с Аглаи столько, с Артёма столько, у этой пошло, у этого стало, у той на исходе, эту убрать, этого не пускать, ещё двадцать ударов, ещё десять.
Он вёл этот счёт, и Глеб держал, и покуда счёт шёл, горсть работала и не рвалась.
И Глеб слышал, как счёт становится тише.
Не медленнее.
Тише.
Как становится тише голос человека, который говорит и одновременно уходит по коридору.
– Ты чего? – сказал Глеб.
«Считаю.»
– Ты уходишь.
«Считаю.»
– Стой.
«Не могу, – сказал холодный, и в первый раз за два года в его голосе не было ни насмешки, ни расчёта. – Ты черпаешь той же горстью, которой держал нас. Я в ней. Я и есть то, что ею взято и не отдано. – Он помолчал, продолжая считать, и счёт шёл под словами. – Тридцать восемь. Тридцать девять. Мне не жаль, я и так не жил. Мне только любопытно, чего ты станешь делать без счёта.»
– Считать сам.
«Ты не умеешь. Ты умеешь жалеть и после считать. – Пауза. – Сорок два. У рыжей на исходе, убери её.»
– Таисья, отойди! – крикнул Глеб. – Отойди, кому говорю!
– Не отойду!
– Стужин, оттащи её!
Стужина не хватило: Стужин держал.
Тогда её оттащила Ольга, и оттащила молча, взяв поперёк туловища и повалив, и села на неё сверху, и держала, покуда та не перестала рваться.
«Правильно», – сказал холодный.
– Ты ещё тут?
«Сорок девять. Пятьдесят. – Голос был уже как из-за двери. – Слушай, лекарь. Я тебе всё это время был не враг. Я тебе был удобство. Ты за меня хватался всякий раз, как надо было решить и не почувствовать, и я решал, и ты после спал. Ты меня оттого и не мог выгнать: я тебе был нужен.»
– Знаю.
«Знаешь. – Пауза. – Пятьдесят четыре. Больше не считаю. Дальше сам.»
И его не стало.
Он не крикнул, не рванулся и не пригрозил вернуться.
Он просто перестал быть, как перестаёт быть звук, когда затворяют дверь, и в том месте, где он был два года, сделалось пусто, и пустота эта была такая ровная и такая полная, что Глеб на секунду забыл, чего он тут держит.
– Глеб! – сказала Аглая ему в ухо. – Глеб Андреич!
Он не ответил.
– Считай! – сказала она то, о чём они уговорились. – Считай мне пульс! У кого?
Он поднял то, что у него было вместо внимания, и нашёл под пальцами левой руки чью-то жилу, и она билась часто и мелко.
– Сто двадцать, – сказал он. – Слабый. Нитевидный. Это у Эльжбеты.
– Верно, – сказала Аглая. – Держи дальше.
***
Оно повернулось в двенадцатом часу.
Никто из бывших внизу не мог после сказать, как они это поняли, и объясняли все по-разному, а сходились в одном: сперва перестало брать.
Просто перестало.
Горсть, которая девяносто минут тянула изо всего, что было ближе двух шагов, разжалась, и Устинья, стоявшая с закрытыми глазами, открыла их и сказала: «Ой».
А после пошло в другую сторону.
Из-под крышки, из черты, из того места, куда он всё это сливал, поднялось и пошло вверх и в стороны, и прошло сквозь них, и никого не тронуло, и вышло сквозь земляные стены наружу, в мёрзлую землю.
Стужин сказал, что это было как когда открывают дверь в жарко натопленную избу с мороза и стоишь в дверях.
Марфа наверху в эту минуту месила тесто и после клялась, что тесто поднялось само.
Никольский поп за полтораста вёрст в эту минуту служил и остановился посреди ектеньи.