– Никуда не денется, – сказала Устинья. – Я стою.
– Ты подумай.
– Я думала, – сказала Устинья. – С октября думала. Мне двадцать восемь лет, у меня дочь шести лет и мужик, который ушёл к ним по своей воле и не вернулся. Я стою.
Артём сказал:
– Я пишу свод. Ежели он не выйдет, свод некому будет дописать.
– Это довод против, – сказал Глеб.
– Это довод за, – сказал Артём и покраснел. – Я его допишу после. Мне девятнадцать лет, у меня их много.
Кузьма поднял пустой рукав.
– Я в феврале своё уже отдал, – сказал он. – А ты у меня после спросил, отчего я к тебе пошёл, и я тебе тогда не ответил. Я нынче отвечу: оттого, что ты меня в феврале резал и всё время говорил со мной, а мог не говорить. Стою.
Стужин сказал:
– Мне пятьдесят восемь. Бери с меня, сколько возьмётся, у меня их всё равно осталось немного, и они мне не в радость с седьмого числа.
Таисья не сказала ничего.
Она подошла, взяла лист, посмотрела на свою строчку, положила лист обратно и осталась стоять у стола.
Аглая сказала:
– Я тебе двенадцать лет назад ушла от костра, чтоб не гореть, и с тех пор всякий день об этом помню. – Она села ровнее. – Стою. И скажу тебе вперёд, чтоб ты не удивлялся: я стану держать крепче всех, потому что я знаю, чего искать, и оттого с меня и возьмётся больше всех, и это правильно.
Ольга сказала последней и сказала коротко:
– Я тут не для голосования.
Эльжбета кашлянула и сказала:
– Я вам не своя, и вы мне не свои, и я в этом списке восьмой строчкой стою по недоразумению, потому что вы меня позвали в последнюю минуту. – Она поставила локоть на стол. – Мне двадцать лет, я без имени, без дома и без положения. Всё, что у меня осталось, – это годы. Стало быть, у меня одной и есть чем платить, и было бы смешно, ежели бы я в этой комнате отказалась.
Глеб сидел и глядел на них.
– Я так и знал, что вы все останетесь, – сказал он. – И оттого мне нехорошо: выходит, я вас спросил для порядку.
– Нет, – сказала Аглая. – Не для порядку. Ты нас спросил, и мы это слышали. – Она встала. – Ты, дурак, не понимаешь, чего ты нынче сделал. Ты восемь месяцев всё решал сам, и оттого мы шли за тобой, как идут за барином. А нынче ты спросил, и мы остались сами. Это другое, и в яме это будет держаться по-другому.
***
Ночь на семнадцатое он не спал и не пытался.
Он сидел в горнице, при одной свече, и писал распоряжения на случай.
Он написал шесть бумаг.
Первая – кому что делать, ежели он не выйдет: свод дописывает Артём, списки у Мисаила в Ферапонтове, прошение через Эльжбету, двор Стужину, лечение Таисье.
Вторая – про землю: ежели он не выйдет, земля уходит в казну, потому что наследников нет, и это надо знать заранее, чтоб не бегали.
Третья – про беженцев: имена, хлеб, кому куда.
Четвёртая – Ваньке: он написал ему, что тот делал восемь месяцев и как это называется, и подписал, и приложил печатку, потому что мальчишке нужна бумага, а не память.
Пятая – Дарье, чтоб не отняли ста двенадцати рублей.
Шестая была на четверть листа, и он писал её дольше всех, и она была без обращения, и в ней стояло:
«Я нынче не помню, когда я в последний раз грел чью-то руку без того, чтоб считать в ней жилу. Ты писала: как перестанешь чуять разницу – брось всё и воротись. Я разницу чую. Я оттого и иду».
Он сложил её и не отдал, а положил под чернильницу.
В четвёртом часу к нему вошла Ольга.
Она вошла без стука, села напротив и сидела молча.
– Не спишь, – сказал он.
– Не сплю.
– Оля, – сказал Глеб. – Я тебе должен сказать одну вещь, и я скажу её плохо, потому что говорить я разучился.
– Скажи как есть.
– Ежели там что-нибудь пойдёт не так, – сказал он, – ты можешь не подходить. Ты имеешь право не подходить. И я хочу, чтоб ты знала, что я это сказал.
Ольга посмотрела на него.
– Ты дурак, – сказала она.
– Верно.
– Нет, ты не понял, – сказала она. – Ты у всех спросил, и всем дал уйти, и всем всё объяснил, и ты это сделал честно. А мне ты сейчас разрешил не подходить. Ты не заметил разницы?
Глеб помолчал.
– Заметил, – сказал он. – Только я не знаю, как сказать иначе.
– И не говори, – сказала Ольга. – Просто знай, что я подойду, и я подойду последней, потому что все прочие подойдут раньше и будут держать крепко. А ты не крепко держать будешь, ты станешь падать. – Она подвинула свечу. – Спи хоть два часа. Я посижу.
Он лёг на лавку, не раздеваясь.
Он не думал, что уснёт, и уснул, и проспал два часа с четвертью, и разбудила его она, тронув за плечо, и сказала:
– Светает.
***
Спустились в девять утра, при свете.
Он выбрал день нарочно и объяснил зачем: ночью люди хуже, наверху ночью страшнее, а ему нужно, чтоб наверху был порядок.
Вниз пошли восемь человек.
Марфа осталась наверху, потому что кто-то должен был кормить триста человек, и на этом она настояла сама и была права.
Внизу поставили не свечи, а четыре фонаря на шестах, чтоб не гасли от движения.
Пол подмели.
Это была мысль Марфы, и Глеб её не отменил: она сказала, что человек на грязном полу работает хуже, и он с этим согласился, потому что в госпитале это было правдой всегда.
Он снял тулуп и остался в рубахе.
Он расстегнул ворот и вынул из-за пазухи две бумаги, апрельскую и свою, и отдал их Артёму, и Артём положил их в сумку.
– Слушайте порядок, – сказал он. – Я стану у черты. Осколок держу я сам, в левой. Правая на черте. Вы становитесь так: Аглая справа у плеча, Таисья слева, Стужин и Кузьма сзади, за спиной, чтоб я не упал назад, Артём и Устинья по бокам, Эльжбета у ноги, Ольга поодаль.
– Отчего я поодаль? – сказала Ольга.
– Оттого, что ты подойдёшь последней, – сказал Глеб. – Ты сама вчера так сказала.
– Я сказала.
– Вот и стой, покуда не понадобится.
Он оглядел их.
– Дальше, – сказал он. – Держать меня надо не за плечи, а за руки и за пояс, и держать не крепко, а плотно, как держат человека, которого рвёт. Ежели я стану вырываться – держите. Ежели я стану говорить – слушайте, но не отвечайте. Отвечает одна Аглая, и отвечает только на то, о чём мы с ней уговорились.
– О чём вы уговорились? – спросил Стужин.
– Она знает, – сказал Глеб. – Я нарочно не говорю, чтоб он не выучил.
Он взял липовую коробку, вынул уголёк и зажал его в левой ладони.
После стал на здоровое колено и положил правую на черту.
– Господи благослови, – сказала Устинья.
– И это тоже годится, – сказал Глеб.
Он отпер её своей кровью.
Он сделал это просто и по-хирургически: провёл ланцетом по мякоти правой ладони, поперёк, коротко, и прижал ладонь к черте, и держал.
Кровь пошла в землю, и земля её приняла.
Он после говорил, что боль была не в руке.
Боль пришла из-под колена, из мёртвой ноги, которая с апреля не чувствовала ничего, – и разом, до самого паха, и в этот миг он крикнул, и Стужин с Кузьмой навалились сзади и удержали.
Крышка пошла.
Она пошла не вверх и не вниз, а в сторону, как ходит тяжёлая заслонка в печи, и из-под неё дохнуло, и в подполе стало жарко, и фонари качнулись все разом.
Ольга после говорила, что фонари качнулись в одну сторону, а тени в другую.
– Держим! – сказал Стужин.
Глеб стоял на колене, и голова у него была запрокинута, и он дышал так, как дышат в родах.
Он видел.
Он видел не глазами, потому что глаза у него были открыты и глядели в земляную стену.
Он видел свою землю сверху и всю разом, и она была не тёмная и не светлая: она была пустая.
Он видел колодцы, в которых вода ушла на две сажени, и в них лежало по капле.
Он видел выгон под гребнем, где сто лет пасли скот, и он был вычерпан до дна.
Он видел никольский печать-камень, который погас на Успенье, и в нём сидело столько, сколько остаётся в остывшей печи под утро.
Он видел людей.
В людях было по-разному: в Марфе на дне лежало густо, в Насте – светло и мало, в мужиках на выгоне – россыпью, у одного больше, у другого ничего, и всё это было раздроблено на такие мелкие доли, что каждая по отдельности не годилась ни на что.