— Мне нужен доступ ко всем четырёмстам семнадцати файлам, — сказала она наконец. — Не к одиннадцати. Ко всем.
— Он у вас будет с первого дня в Екатеринбурге.
— И к индонезийскому архиву.
Проекция снова дрогнула.
— Будет.
— Хорошо, — сказала она. — Я приеду.
— Спасибо, доктор Венда. Билет и сопровождение придут утром. — И, без всякого перехода, тем же тоном: — Можно я оставлю вам эти три скана до утра? Вы очень интересно смотрите. У вас на девятнадцатой минуте появляется гипотеза, вы поднимаете правую бровь, а потом её отбрасываете. Мне хотелось бы знать, какая.
Сати посмотрела на потолок, где не было никакой камеры.
— Оставьте, — сказала она. — И отключитесь от моего проектора.
— Да. Извините. Спокойной ночи.
Голос пропал. Три скана остались висеть над ковром, медленно поворачиваясь. Сати просидела перед ними до половины шестого.
Интерлюдия VII. Расставание.
Интерлюдия VII. Расставание.
Бангкок. Крыша. Март, шестнадцатый год после Контакта.
На крыше стояли два пластиковых стула и кадка с пыльной пальмой, которую никто не поливал третий год. Внизу, в тридцати двух этажах под ними, шёл Сатхон-Таи — сплошная стоячая река фар до самого моста Таксин. В воздухе висело то, что в Бангкоке по ошибке называют прохладным вечером: стоял тридцать один градус, влажность зашкаливала за девяносто, запах жареного чеснока с уличных тележек, поднимающийся вместе с выхлопом бесконечных авто и рикш обволакивал тело. Где-то на два квартала западнее гудела стройка — они там работали круглосуточно, потому что бетон надо было заливать до начала сезона дождей. Сати стояла у парапета, спиной к пальме, и курила.
Марк вышел через служебную дверь, огляделся и сел на стул. Ему было уже слегка за сорок, он был широкий, коротко стриженый, в мятой льняной рубашке, и двигался с той мягкостью, что бывает у крупных людей, прекрасно владеющих своим телом. Три года он приносил ей кофе в постель, сидел с ней рядом у кровати безнадёжных пациентов и постоянно говорил ей, что она себя не бережёт.
— Ну? — сказал он. — Ты меня зачем опять на крышу вытащила? Ты меня на эту крышу зовёшь нечасто и всегда с чем-нибудь неприятным. Что на этот раз?
Сати затянулась и стряхнула пепел мимо парапета. Серебристый столбик мягко растворился в лучах подсветки.
— Я ухожу.
Марк секунды две молчал.
— В смысле? Куда?
— В прямом. Заявление я отдала Прасерту сегодня утром. Три месяца отработаю, пациентов передам замам, по индонезийскому направлению всем займётся Нур. Ей уже пора по выслуге.
— Куда уходишь?
— Не скажу.
Марк засмеялся — коротко и не очень естественно.
— Сати? Ну ты чего. — Он развёл руками. — Мы столько лет вместе. Куда ты уходишь?
— Я подписала соглашение о неразглашении, — сказала она. — Оно включает сам факт места работы. Я не могу назвать организацию, страну и направление. Я не издеваюсь, Марк. Я и вправду не могу разглашать.
Она погасила сигарету о парапет и положила окурок в карман — привычка, которую в ней воспитал этот же город.
— Я тебе говорю за три месяца, а не постфактум. Это всё, что я могу сделать по-человечески.
Марк смотрел на неё снизу вверх. Она видела, как он считает. Не мысли — просто движение под лицом, короткое и торопливое.
— NDA, — сказал он наконец. — Плотное, хорошее NDA. Такое дают, когда хорошо платят. Русские?
Сати отвела взгляд.
— Ясно, — сказал Марк.
Он встал. Стул под ним скрипнул и слегка проехал по бетону. Марк подошёл к парапету и встал рядом, глядя вниз, на реку фар. Помолчал.
— Знаешь, — сказал он другим голосом, — я тебя, наверное, всё-таки плохо готовил.
Сати повернула голову.
— Что?
— Я говорю, я тебя плохо готовил. — Он не смотрел на неё. — Я думал, ты умная. Ты и вправду умная, но по-своему. А в остальном ты как ребёнок, честное слово. Ты вообще понимаешь, куда ты собралась?
— Марк, я не могу…
— Да я не про место. — Он наконец повернулся. — Я про тебя. Ты понимаешь, что ты никуда не можешь уйти?
Сати посмотрела на него внимательно. Три года она видела это лицо в разных состояниях: усталым, пьяным, восхищённым, довольным. Сейчас оно было незнакомым. Не злым — испуганным. Человек торопился, и его несло.
— Объясни, — сказала она. Марк заговорил быстро, и от этого его английский становился хуже, в нём вылезал акцент, которого она раньше не замечала.
— Ты доктор психологии в неполные двадцать пять, практически уже мировая величина. У тебя двадцать с чем-то публикаций. Тебя зовут в Женеву, в Сингапур, в Йоханнесбург, пить кофе во Владивосток.
Он выставил палец.
— Скажи мне, дорогая: как двадцатилетняя девочка из фонда по перевозке сирот в Казахстан за пару лет стала мировой величиной в психиатрии? Сама, да? Талант?
Сати молчала, раскурив очередную сигарету.
— Талант, — согласился Марк. — Талант есть, безусловно. Только у меня в столе лежала твоя первая статья, и её никто не брал. Никто, Сати! Четыре журнала отказали. Знаешь, где она вышла? В «Neural Structure Review». В римском издании. Знаешь, почему? Потому что её отнесли куда надо и попросили кого надо.
Он опустил палец.
—И грант Фонда Кастеллани, который дают раз в два года и не направо-налево. И приглашение в Сингапур, куда ты поехала выступать в двадцать три года, а рядом с тобой сидели люди за шестьдесят. И личный грант Святого Престола!
— Марк…
— Три года, — сказал он. — Три года в тебя вкладывались, дорогая. Деньги, связи, время, люди. И не фонд вкладывался, фонду ты была нужна как рабочая лошадь, ты бы и так дальше возилась с этими убогими…
Он перевёл дыхание.
— Ты актив Церкви, Сати. Ты актив Ордена. Так это называется. Не в переносном смысле, а в самом прямом — есть бумаги, есть смета, есть куратор. Куратор — я.
Внизу гудела стройка. Кран разворачивался, и его габаритные огни медленно проплыли по фасаду соседнего здания. Сати стояла неестественно прямо.
— Три года, — механически повторила она – секс. Жильё. Отпуска. Планы. Я делала аборт от тебя, Марк! Аборт!
Он дёрнул щекой.
— Это было грехом. Я был против.
— Это всё было работой. Так ведь?
Он не ответил.
— И то, что ты сидел со мной ночами, когда у меня пациент вскрыл себе вены канцелярским ножом… Это тоже было работой?
— Сати…
— Не оправдывайся. — Голос у неё был совершенно спокойный, и от этого спокойствия Марк дёрнулся сильнее, чем от крика. — Я не за этим спрашиваю. Мне просто надо знать масштаб. Три года — это всё? Или раньше?
— Что раньше?
— Раньше. — Она смотрела на него. — Меня вывезли в девять. Когда ко мне подошёл ты?
— В двадцать один, — сказал Марк. — В двадцать один, Сати, честное слово. Ты пришла в фонд, ты была никто, мне сказали посмотреть, кто там есть. Я посмотрел. Ты была лучшая. Всё.
Он вдруг взорвался:
— Да что ты на меня так смотришь?! Тебя двигали! Тебя двигали, а не топили! Ты бы сейчас в Сурабае сидела и таблетки бы выписывала, если бы не мы!
— Возможно.
— Не возможно, а точно!
— Хорошо, — согласилась она. — Точно.
Она отвернулась к парапету. Марк постоял, тяжело дыша. Потом сделал самое худшее, что мог сделать: заговорил дальше.
— Слушай, — сказал он, и голос у него стал ниже и торопливее. — Ты пойми, я на твоей стороне. Я не хочу, чтобы всё это плохо кончилось. Но с меня спросят, дорогая. С меня очень серьёзно спросят, куда делся актив, в который столько лет вкладывали.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. — Он подошёл ближе. Над крышей висела тяжёлая бангкокская ночь — влажная, тёплая, пахнущая дождём, бетоном и далёким бензином. Где-то внизу непрерывно текла река фар, между высотками мигали вывески, а над крышами дрожал розоватый отсвет города. Здесь, на высоте, ветер был сильнее, но не приносил прохлады — только шевелил волосы и липкую ткань одежды.