Про Папскую область и надзор над образованием больше не вспоминали. Их и вносили, чтобы не вспоминать.
Риккарди закрыл папку.
— Полагаю, это рабочая основа.
— Полагаю, да, — сказал Волков.
— Позвольте ещё один вопрос, — сказал Конти.
Он заговорил впервые за три часа, и все повернулись к нему.
— Организационный. Нам понадобится постоянный канал. Не по линии нунциатуры и не через центр — что-то быстрее и тише. Человек, который может ездить в обе стороны, не вызывая вопросов ни у кого.
— Разумно, — сказал Волков.
— У нас есть такой человек, — сказал Конти. — Подполковник Хоакин Мендоса, спецбатальон Папской Жандармерии. Две недели назад он уже приезжал к вам с поручением Святого Престола. Вы его видели.
— Да.
— Я предлагаю закрепить это официально. Статус офицера связи, назначение за подписями обеих сторон.
Волков помолчал ровно столько, сколько нужно.
— Согласен, — сказал он.
Морозов смотрел в стол и старался не двигать лицом. Столько работы, четыре канала, три подставных счёта и один человек, которого я до сих пор не понимаю. А теперь его отдают мне сами. С подписями. Он поднял глаза и наткнулся на взгляд Лопеса. Кардинал Конгрегации доктрины веры смотрел прямо на него — коротко, оценивающе — и отвернулся.
И тогда заговорил Лопес.
— Ещё один пункт, — сказал он. — Последний.
Он наклонился вперёд, и Морозов увидел, как у него блеснули глаза.
— Мы настаиваем на участии наших специалистов во всех последующих операциях подобного рода. Не в качестве наблюдателей. В качестве исполнителей.
Волков нахмурился.
— Каких последующих?
— Господин Президент. — Лопес улыбнулся, и улыбка вышла как у изголодавшейся акулы. — Их девять. Мы взяли одну. Восемь этих тварей ходят по планете и будут ходить, пока не поймут, что происходит.
Лопес сложил руки на столе.
— Господин Президент, я объясню, зачем это Церкви, потому что вы, вероятно, полагаете, что нам нужны их технологии. Нам они не нужны. Технологиями пусть занимается господин Холмс, у него получается лучше. Церкви предстоит ответить на вопрос, которого не возникало две тысячи лет. Являются ли они творением Божьим.
В зале стало тихо.
— Всё, чему нас учили, исходит из того, что разум на земле один и что он создан по образу. Ангелы бесплотны, звери бессловесны, человек посередине. Иных вариантов Писание не рассматривает, потому как их не было. А вот теперь есть. Вы все считаете, что Конгрегация – это сборище изощрённых садистов, занимающихся оперативным добыванием одним-единственным известным способом, а это не так. Основная наша задача сейчас – это установить, имеют ли эти существа душу, которую стоит спасать. И то же самое касается вас — сказал Лопес. — Пятнадцать лет вы отправляли им детей. Если они животные, то вы торговали людьми. Это страшный грех, но грех мирской, и нас это не интересует. А вот если они творение Божье и ведали, что делают, то вы участвовали в человеческом жертвоприношении[41]. Это разные статьи, господин Президент. Очень разные.Волков молчал.
— По одному экземпляру такой вопрос не решается, — сказал Лопес. — Восемь их ходят по планете. Мне нужны все.
Морозов смотрел Лопесу прямо в оловянные глаза и чувствовал, как по спине бегут мурашки размером с откормленных улиток. Он ждал, что Папа остановит кардинала. Урбан слегка прикрыл глаза — и не сказал ничего. Морозов перевёл взгляд на Конти. Конти смотрел прямо перед собой. Цветков очень медленно повернул голову к Лопесу и посмотрел на него с интересом энтомолога. А Волков задумался.
Вот это было хуже всего. Он не возмутился и не согласился — он задумался, честно, по-рабочему, прикидывая, стоит ли пункт того, что за него придётся отдать.
— Артём Вадимович, — сказал он наконец. — Технически это возможно?
Морозов открыл рот.
— Анатолий Дмитриевич…
— Технически возможно, — сказал Майкрофт с экрана. — И, вероятно, результативно.
Он помолчал.
— Но у меня есть вопрос к кардиналу Лопесу.
— Слушаю, — сказал Лопес.
— Кардинал, три месяца назад вы не знали, живые они или нет, чувствуют ли боль. Теперь знаете.
— Знаю.
— Тогда я спрошу иначе, чем спросил бы тогда. — Аватарка смотрела на кардинала ровно и с холодным интересом, и Морозов, знавший это лицо пятнадцать лет, впервые не мог определить, что оно выражает. — Ваше преосвященство, вам известно, что оператор в момент работы находится в теле полностью. Всё, что делают с оболочкой, он получает без задержки и без возможности выйти.
— Мне это сообщили.
— Вы понимаете, что двадцать один час, который ваши специалисты провели в Санта-Мария-де-ла-Сьерра, существо на том конце прожило целиком?
Лопес чуть склонил голову.
— Понимаю.
— И что вы намерены делать со следующим?
— То же самое, — сказал Лопес.
— Хорошо, — сказал Майкрофт. — Я зафиксировал.
Он больше ничего не добавил, и от этого стало ещё неприятнее.
Расходились в шестом часу. За окнами было совсем темно, и внизу, на набережной, горели редкие фонари. Вниз спускались в темноте, по серпантину, освещая себе дорогу телефонами. Пахло мокрой сосной и морем. Ветер к вечеру стих, и Мраморное море лежало внизу чёрным и гладким стеклом, с редкими огнями судов на рейде. На полпути Волков остановился. Не отдышаться — просто остановился и стоял, глядя вниз, на длинную цепочку огней вдоль набережной. Цветков закурил в стороне, повернувшись спиной к обрыву. Он бросил сорок лет назад и снова начал недавно.
— Артём Вадимович, — сказал Волков, не оборачиваясь.
— Да, Анатолий Дмитриевич.
— Как считаете, они нас простили?
Морозов посмотрел на тёмное здание семинарии, оставшееся выше.
— Нет.
— Вот и я думаю, что нет. — Волков сунул руки в карманы. — Ну и ладно. Нам не прощение нужно.
Он пошёл дальше. Морозов постоял на зябком зимнем ветру ещё немного. На пристани внизу уже стояли двое турецких полицейских и собака — те же самые, что утром. Катер на рейде мигал якорным огнём. Где-то очень высоко и совершенно невидимо шла над Мраморным морем платформа номер девять. Морозов знал это, потому что Майкрофт присылал ему расписание каждое утро, и он каждое утро зачем-то его открывал.
Он поднял воротник и пошёл вниз.
Эпилог. Кравцов.
Эпилог. Кравцов.
Екатеринбург. Штаб-квартира Horizon Dynamics, сорок первый этаж. Март.
По четвергам у него было совещание по азиатскому направлению. Владислав Дмитриевич Кравцов приходил к восьми, потому что привык приходить к восьми, хотя первое заседание теперь начиналось в половине десятого и раньше в приёмной всё равно никого не было. Он садился за стол, разбирал почту, читал сводки и к началу совещания знал их лучше всех, кто на него приходил. Из окна был видна Исеть и половина города. Кабинет был угловой, двести двадцать метров, с отдельной комнатой отдыха, которой он не пользовался.
Год назад у него был кабинет побольше. Он не помнил, что именно произошло в декабре.
Это его не беспокоило — милая женщина-врач, специалист по нейромоторной активности, родом откуда-то из Индонезии, объяснила, что после нагрузки такого рода частичная амнезия обычное дело, и что восстанавливать эти недели не нужно и, скорее всего, не получится. Он и не хотел. Он помнил другое: что случилось нечто, чего не должно было случиться, что это была его ошибка и что ошибка стоила очень дорого. Подробностей ему не сообщили, да он не спрашивал.
Первые месяцы было тяжело — не из-за должности, а из-за того, как с ним стали разговаривать. Волков перестал звонить напрямую. Цветков при встрече в Кольцово поздоровался вежливо и прошёл мимо. На совещания в Кедр-3 его больше не вызывали, и однажды он поймал себя на том, что каждое утро проверяет календарь на предмет вызова, которого не будет.