Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Между ними уже давно шла тихая, но безжалостная война. За власть, деньги и право решать, в каком направлении будет двигаться вся машина Святого Престола. Инквизиция считала, что после Контакта, Жандармерии – а затем и Ордену, дали слишком много воли: слишком много автономии, слишком много ресурсов, слишком много права убивать без оглядки. Они хотели постепенно отодвинуть боевых братьев в сторону, оставив за собой главное — контроль над информацией, доктриной и, в конечном итоге, над самим дворцом святого Петра.

Себастиан едва заметно усмехнулся. Два хищника в одной клетке. Один – свирепый и клыкастый, второй – незаметный, тихий, с капающим со жвал ядом. И сейчас, похоже, паук решил, что пришло время кусать.

Интерлюдия VIII. У нас ЧП.

Лондон, поместье баронов Ротшильдов. Медицинское крыло. Пятнадцать лет после Контакта.

В стерильно-белой комнате подготовки пахло озоном и лёгким медицинским холодом. На столе, обитом мягкой медицинской тканью, лежал человек, которому на вид было уже за девяносто. Невысокий, худой, с благородной сединой в аккуратно подстриженных волосах и тяжёлыми веками. Оливер Ротшильд, глава лондонской ветви.

Два ассистента холдинга «Astana Medicare» в светло-серых комбинезонах осторожно снимали с него последнюю одежду. Третий проверял датчики.

— Давление 128 на 74, — сказал старший медик, доктор Лебедев. — Пульс 68. Всё в норме для его возраста.

— Для какого именно? — усмехнулся молодой ассистент по имени Артём, глядя в планшет. — Я тут в карту залез… При первой процедуре ему было сто четырнадцать. Сейчас почти сто тридцать. Сто тридцать, Карл! А выглядит как мой дед после хорошего отпуска.

— Вторая регенерация. Но всё равно… сто тридцать лет. И таких будет всё больше и больше.

— Он был одним из первых, — тихо добавила женщина-анестезиолог из Астаны — Говорят, заплатил тогда за место в очереди больше, чем бюджет какой-нибудь небольшой европейской страны типа Словении.

Барон Ротшильд открыл глаза. Взгляд был ясным, и раздражённым.

— Я слышу вас и прекрасно знаю русский, — произнёс он по-английски. — Не нужно шептаться. Я ещё в здравом уме, не было там бюджета Словении. Ну, может быть, Руанды, но это максимум.

— Конечно, мистер Ротшильд, — примирительно ответил Лебедев, переходя на английский. — Мы просто восхищаемся. Вы — самый возрастной пациент на нашей памяти.

Старик ухмыльнулся.

— Я очень не хочу умирать.

Ему осторожно помогли перелечь на транспортную каталку и повезли по длинному коридору. Стены были затянуты в светло-зеленые шёлковые обои, с которых славные предки барона смотрели на врачей сурово и взыскующе. В конце коридора их ждала капсула — огромная, матово-белая, похожая на высокотехнологичный саркофаг. Крышка уже была поднята. Внутри поблескивала прозрачная анестезирующая жидкость. Медики аккуратно переложили Ротшильда внутрь. Подключили последние датчики к вискам, шее, груди. В вену вошла тонкая игла с подготовительным раствором.

— Дышите глубоко и медленно, — сказала анестезиолог. — Сейчас будет лёгкое головокружение. Это нормально.

Оливер закрыл глаза.

— Сколько мне будет… когда я выйду? — спросил он едва слышно.

— Биологически около семидесяти - вы же знаете, по медицинским ограничениям, более глубокое омоложение противопоказано. Только 20 лет. Ничего, через пару лет закажете процедуру повторно.

Крышка закрылась с мягким, герметичным щелчком. Последнее, что он увидел — отражение своего лица в чёрном стекле.

Спустя неделю.

Крышка капсулы плавно поднялась. Внутри лежал уже совсем другой человек — крепкий мужчина лет семидесяти, с более гладкой кожей и тёмными волосами, в которых, впрочем, ещё оставалось заметное количество седых прядей. Пациент продолжал лежать без движения. Медики стояли вокруг. Всё прошло идеально, показатели были в зелёной зоне. Но Ротшильд не шевелился.

— Мистер Ротшильд? — осторожно позвал Лебедев. — Вы меня слышите?

— Да, — ответил тот ровным, спокойным голосом.

— Можете поднять правую руку?

Рука медленно, но чётко поднялась.

— Отлично. Вы можете сесть?

— Да.

Мужчина остался лежать без единого движения.

— Мистер Ротшильд?

— Да.

— Вы можете сесть?

— Да.

— Сядьте, пожалуйста.

Он послушно сел. Глаза смотрели на врачей – спокойные, ясные. Абсолютно пустые. В комнате повисла тяжёлая тишина. Артём, молодой ассистент, тихо выругался себе под нос. Лебедев хмуро пробормотал:

- Вызывайте службу безопасности холдинга. У нас ЧП.

Астана, головной офис холдинга Astana Medicare. Конференц-зал.

— Да вы хоть понимаете, что это значит?! — кричала главный юрист, размахивая планшетом так, будто это был топор. — Предварительный иск на двадцать миллиардов новых рублей! К нам, к акимату Астаны, к правительству республики и Конфедерации одновременно! Они требуют полного возмещения, штрафов, компенсации морального вреда и ещё какой-то херни под названием «утраченная воля к жизни»!

Финансовый директор сидела бледная, как полотно, и мёртвой хваткой держала свой ноутбук.

— Они уже подали иски в Гаагу, в Лондонский международный суд, в Московский экономический суд, сюда, в Астанинский специальный экономический суд. Кроют по площадям. И это только начало. Неофициально… — она сглотнула, — их семейный советник вчера прямо сказал нашему представителю в Лондоне: «Если вы не вернёте барона в нормальное состояние, с вами придут разбираться не юристы, а Орден, или Инквизиция. Что вам больше нравится».

В комнате повисла тишина, которую тут же разорвал чей-то нервный смешок.

— Орден? Инквизиторы? Серьёзно? Они что, совсем охренели? — выдохнул кто-то из младших директоров.

— Они не шутят, — тихо ответила Лапина. — Ротшильды в ярости. Для них это не просто деньги. Это их старейшина. Он пережил вторую мировую, Холодную войну, три мировых финансовых кризиса, ковид и Контакт. А теперь он сидит в капсуле и смотрит в стену, как растение. В нашей, блин, капсуле.

В этот момент дверь конференц-зала открылась. Вошёл генеральный директор. Лицо у него было пепельно-серым. Он медленно закрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял, глядя в пол. Все замолчали. Директор подошёл к столу, тяжело опустился в кресло и положил телефон экраном вниз.

— Только что говорил с Мумбаи, — сказал он глухо. — И с Парижем. И с центром под Минском. И еще кое с кем.

Он поднял глаза. В них плескалась паника.

— Это не единичный случай.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит бесшумный кондиционер.

— За последние недели ещё шесть пациентов старше ста тридцати лет прошли очередное омоложение, правда не столь влиятельные, как барон, поэтому пока удаётся замалчивать. Все вышли из капсулы в точно таком же состоянии: Сознание есть, реакции присутствуют, на прямые вопросы отвечают. Но самостоятельно ничего не делают. Ни едят, ни пьют, всё по приказу. Хорошо, хоть как дышать не забыли… Симптомы очень похожи на фронтальную лоботомию.

Фельдман провёл рукой по лицу. Он посмотрел на юристов, на финансистов, на перепуганных директоров.

— Ротшильды это только начало. Когда об этом узнают остальные… когда узнают остальные, которые стоят в очереди на очередное омоложение…

— Шолпан, звони помощнику Морозова. У нас чудовищное ЧП.

Особняк Кравцова, закрытый комплекс под Москвой. Поздний вечер.

В просторном кабинете с видом на заснеженный лес собрались немногие, кому можно было доверить такую информацию.

Кравцов стоял у окна, тяжело опираясь обеими руками на подоконник. Лицо его было серым от злобы и усталости.

— Что это, мать вашу, такое?! — тихо, с кипящей злобой в голосе произнёс он, не оборачиваясь. — Объясните мне, как человек человеку. Я тоже ложусь в капсулу через полтора года. И что? Я тоже стану овощем, буду сидеть и смотреть в стену, пока мне не прикажут посрать?

1072
{"b":"982732","o":1}