«Одиссей». Бывшая платформа Sea Launch, флот S7. Южная часть Тихого океана, район экватора. Т+38 секунд после команды на пуск.
Палуба вздрогнула тяжёлой, утробной дрожью — так отзывается на выстрел любая по-настоящему массивная конструкция, спроектированная десятилетия назад для куда более мирных задач. Платформа когда-то была буровой в норвежском секторе, потом — стартовым комплексом «Морской старт», сменившим за свою историю норвежских, американских и российских владельцев, а последние годы вновь принадлежала S7 Airlines; теперь, после очередной за свою жизнь перестройки, она несла на себе вместо коммерческих спутников боевые пусковые контейнеры «Истры».
— Пуск! — скомандовал капитан-лейтенант Оскар Валдес, не отрывая взгляда от главного дисплея.
Транспортно-пусковой контейнер, поднятый в вертикальное положение ещё час назад и с тех пор удерживаемый гидравликой против размеренной качки океанской зыби, выбросил снизу пламя — короткий яростный удар порохового ускорителя вытолкнул ракету на первые семьдесят метров, и только потом в дело вступил маршевый двигатель, подхвативший её уже над водой, вдали от палубы, чтобы раскалённая струя не повредила саму платформу.
— Изделие один пошло, — доложил оператор. — Два… три… четыре.
Ракеты уходили с интервалом меньше секунды, и с каждым новым пуском палуба вздрагивала снова, а над горизонтом, там, где океан сходился с бледнеющим предрассветным небом, вырастал целый частокол инверсионных следов, расходящихся веером в сторону расчётных точек перехвата.
— РЛС держит все четыре цели устойчиво, — доложил оператор наведения. — Сопровождение в норме. Автономная система коррекции курса приняла управление.
Валдес позволил себе выдохнуть — впервые за последний час.
— «Меркурий», доложите статус, — произнёс он в канал дальней связи.
«Меркурий». Бывшая платформа Lafayette Aerospace. Две тысячи двести миль к западу.
Второй комплекс выглядел иначе. Стартовую платформу нового поколения построили с нуля всего восемь лет назад на деньги Лафайеттов, и её автоматизации позавидовал бы любой наземный космодром. Здесь почти не было людей — большую часть операций вели автоматика и приданный ИИ Минобороны, а расчёт из шести человек скорее наблюдал, чем управлял вручную.
— Пуск подтверждён, — произнёс ровный, синтетический голос системы. — Тридцать два пуска. Интервал схода — ноль целых семь десятых секунды.
Далеко на востоке, куда уходили десятки инверсионных следов, восемь платформ, беспечно продолжавших полёт над пустыми, не представлявшими для них никакой стратегической ценности водами южной части Тихого океана, не успели даже среагировать. Здесь, в отличие от полярных широт, не было ни бури, ни магнитных помех — ничего, что могло бы дать им шанс. Просто ясное, спокойное утро, ровная РЛС-картина без единого сбоя и русские ракеты-перехватчики, шедшие точно туда, куда их послали.
Изделия «Истра», как и их предки, создавались для перехвата маневрирующих американских гиперзвуковых боеголовок, несущих ядерную смерть советским городам, — целей, способных менять курс, высоту и скорость в последние секунды полёта, обманывая радар и срывая наведение. Орбитальная платформа, идущая по заранее просчитанной баллистической траектории, не маневрирующая и не выбрасывающая облака ложных целей и дипольных отражателей, была для такого перехватчика почти учебным заданием. Задача, для решения которой их создавали, была на порядок сложнее той, что стояла перед ними сейчас, и будь у примитивной автоматики «Истры» хоть подобие сознания — она бы, пожалуй, обиделась.
Старший на смене, лейтенант US Air Force Майкл Лафайетт, откинулся в кресле, глядя, как на экране одна за другой гаснут отметки целей, — так же, как на «Одиссее». Казалось, платформу спроектировали именно для этого дня, хотя восемь лет назад, когда её закладывали, никто и подумать не мог, для какой войны она однажды пригодится.
— Есть подтверждение поражения, — доложил оператор с «Одиссея» несколько минут спустя, и в его голосе не было торжества — только сухая констатация человека, для которого война в это утро шла ровно так, как должна была. — Все четыре цели уничтожены. Докладываю готовность к повторному пуску, если потребуется.
— Все изделия ушли штатно, — доложил Майкл в канал. — «Одиссей», у нас чисто. Расход тридцать два, самоликвидация три, у вас?
— У нас тоже, — отозвался Валдес. — Четыре цели поражены штатно, расход изделий — тридцать одна штука, пять ушли на самоликвидацию, одна не вышла из контейнера, разбираемся.
Остров Хайнань, КНР.
РЛС дальнего обнаружения на мысе Линшуй держала цель устойчиво уже третью минуту — ровный, без единого замирания сигнал: станция работала в дециметровом диапазоне, там, где затухание от осадков и облачности практически не сказывается на дальности. Данные шли напрямую в боевой информационный центр позиции: эфемериды платформы, уточнённые по трём последним проходам, ложились поверх расчётной орбиты с погрешностью в единицы метров, и вычислитель наведения без малейшей паузы выдавал поправку за поправкой на маршевые двигатели ракеты, компенсируя снос от бокового ветра на тех высотах атмосферы, которые сама ракета ещё не успела пройти.
За тридцать секунд до захвата цели головкой самонаведения канал целеуказания подтвердил синхронизацию с центральным контуром, который вёл счёт всем одиннадцати стартовым позициям одновременно, и индикатор на пульте старшего смены сменил цвет с жёлтого на ровный зелёный. Ракета вошла в расчётный коридор перехвата без единой команды ручной коррекции, что для боевого расчёта, ни разу не отрабатывавшего этот сценарий за пределами тренажёра, само по себе было небольшим техническим чудом.
Хайнаньской позиции, в отличие от большинства остальных, досталась не пара целей, а сразу четыре: нагрузку распределяли по чистой геометрии витков, а не по политическому весу площадки, и именно здесь, по расчётам центрального контура, орбитальная механика сходилась так, что имело смысл держать избыточный запас изделий и максимально слаженный расчёт. Старший смены знал эту цифру с самого утра и все три минуты захвата первой цели старался о ней не думать — по крайней мере, до тех пор, пока индикатор не позеленеет в четвёртый раз.
Пуск прошёл настолько гладко, что старший смены, привыкший за пятнадцать лет службы к тому, что хоть что-то на пусковых площадках обязательно идёт не так, ещё несколько секунд после схода изделий с направляющих продолжал ждать, что вот сейчас что-нибудь пискнет. Не пискнуло. Расчёт НОАК отработал циклограмму с парадной слаженностью — ни одного лишнего слова в переговорах между постами, ни секунды задержки между командами.
Ближний космос на миг вспух четырьмя ослепительными плазменными шарами — и тут же погас. В журнале остались только четыре кратких всплеска лучевой активности, аккуратно пронумерованные: четыре уничтоженные единицы техники, не больше.
Глава 10. Байконур.
Глава 10. Байконур.
Сектор 31-Запад→06-Норд, орбитальный переход.
Сенсорные контуры обеих станций почти одновременно распознали сигнатуру атаки — импульсное излучение активных головок самонаведения ракет, шедших к каждой из них с нескольких площадок. А затем обе сигнатуры исчезли — рывком, без затухания, иначе, чем гаснет цель после поражения: у источников разом отказало всё, что отвечало за наведение. Буря, забившая помехами весь верхний слой атмосферы на тысячи километров вокруг, стёрла у ракет ориентир раньше, чем они успели дойти, и потерявшие цель боеголовки одна за другой ушли на самоликвидацию, так и не долетев ни до той, ни до другой станции. Умей автоматика удивляться, это несоответствие — две атаки, безупречно синхронные по всем направлениям, но оборвавшиеся без задействования собственных средств непосредственной обороны и без единого признака перехвата, — заслуживало бы отдельного, тревожного цикла анализа. Но удивление не было предусмотрено архитектурой, которую создатели станций заложили задолго до того, как кто-либо из них мог предположить, что оно вообще когда-нибудь понадобится. Вместо него на обеих сработал куда более простой протокол: подтверждённая боевая угроза → расчёт остаточного ущерба → переход в режим ответного удара.