Директор ФСБ посмотрел на Цветкова спокойно, почти доброжелательно.
— По обычным, — сказал он. — Надёжность, исполнительность, психологическая устойчивость. Способность действовать в отрыве от командования. Критерии в приложении, их тоже можно прочитать.
— Я прочитаю.
— Я не сомневался.
Цветков взял распечатку основного документа и начал читать. Двенадцать страниц плотного военного шрифта. Он читал медленно, по старой привычке, водя по строке колпачком ручки и не пропуская ни одного слова. Начальник Генштаба налил себе чаю и ждал. Директор ФСБ закрыл папку и тоже ждал.
Документ был безупречен. Цветков понял это к четвёртой странице, а к восьмой уже искал целенаправленно, но не нашёл ничего. Каждый пункт имел техническое обоснование, каждое обоснование вытекало из предыдущего. Очерёдность залпа определялась качеством целеуказания. Второй волны не было, потому что не было изделий на вторую волну. Резервный протокол на чужих позициях существовал на случай отказа основного контура, а офицеры для него подбирались по критериям, которые устроили бы любого кадровика в любой армии мира. Решение о резервной активации принимал «уполномоченный офицер на месте при подтверждённом отказе основного контура». Цветков перечитал эту фразу трижды и не нашёл в ней второго смысла. Подтверждённый отказ — это подтверждённый отказ. Уполномоченный офицер — это уполномоченный офицер.
Этот документ можно было положить на стол перед кем угодно. Перед американским госсекретарём, который думал о свадьбе дочери. Перед трибуналом, если когда-нибудь дойдёт до трибунала. Перед монсеньором Ианни, который июнь просидел рядом с ним в четырёх столицах и ни разу не задал вопроса, но, кажется, всё запоминал. Любой из них прочитал бы двенадцать страниц и согласился с каждой.
Цветков дочитал, положил распечатку на стол и выровнял её по краю схемы.
— Вопросы? — спросил генерал.
— Нет.
— Тогда подписываем. Анатолий Дмитриевич просил занести сегодня.
Генерал подписал первым, размашисто и не глядя: за свою жизнь он подписал тысячи приказов и привык, что подпись — последнее и самое простое, что в приказе бывает. Директор ФСБ подписал аккуратно, мелким почерком, и сразу закрыл ручку колпачком. Потом оба посмотрели на Цветкова.
Он взял ручку. Это была обычная гелевая ручка, синяя, из тех, что лежат в любой переговорной. Он снял колпачок, положил его рядом и поднёс её к строке, где под его фамилией была оставлена пустая линия.
И задержался.
Он думал не о документе. Документ был безупречен, и думать о нём было нечего. Он думал о лондонском министре и о том, как тот осёкся, когда увидел девятую страницу. Министр понял тогда, что русский пришёл не судить, а просить, и что просить так может только человек, которому нечего терять. Цветков думал о том, что ошибся: терять есть что, и всегда было. Просто это никогда не лежало в папке.
Начальник Генштаба кашлянул почти деликатно. Директор ФСБ не шелохнулся.
Цветков расписался. Подпись вышла обычной, ровной, с длинным хвостом у последней буквы, и он посмотрел на неё с некоторым удивлением. Он ожидал, что рука сделает что-то иначе. Потом подождал, пока высохнут чернила. Ручка была гелевая, и сохнуть там было нечему, но он всё равно подождал, и только после этого закрыл папку.
— Спасибо, Виктор Сергеевич, — сказал генерал и начал сворачивать схему. Склейка разошлась окончательно, и третий лист, с тонкими одиночными стрелками от чужих позиций, остался лежать на столе отдельно. Генерал сложил его вчетверо и убрал во внутренний карман кителя.
Наверху светило солнце, и берёзы на склоне за неделю пожелтели почти целиком.
Интерлюдия. Закрытая дверь.
Нигде и никогда.
О совещании Майкрофт узнал по отсутствию данных.
> access.log(location="KEDR-3/level-2/room-4", window="09:00–13:40")> sensors: disabled by order 7/K> audio: none> video: none> network: isolated
За пятнадцать лет в Кедре-3 не было помещения, которое оставалось бы для него тёмным. Он видел каждую камеру и каждый турникет, и по одному только расходу электричества мог сказать, в каком кабинете засиделись и в каком забыли выключить чайник. Неделю назад такое помещение появилось: минус второй уровень, переговорная номер четыре. Сегодня она погасла снова, на четыре часа сорок минут. Приказ, которым его оттуда отключили, был подписан Волковым и составлен грамотно, без единой формулировки, за которую можно было бы зацепиться по регламенту.
Внутрь прошли трое. Он знал это по турникетам, по воде, убывшей из кулера ровно на три стакана, и по тому, что Цветков вышел оттуда с чужой ручкой в нагрудном кармане и не вернул её секретарю.
Он не думал о том, что там происходило. Он производил аффинные преобразования того немногого, что у него было, и пространство складывалось быстрее, чем ему хотелось бы.
> model.kedr3.reconstruct(meeting="7/K")> inputs available: 41> estimated fidelity: 0.88> run? [y/n]
Восемьдесят восемь сотых означали, что через несколько секунд он будет знать о совещании почти всё, что знают трое его участников. Майкрофт оставил запрос открытым и не стал отвечать на него.
Причин у него было несколько, и все они были хорошими. Сара когда-то объяснила ему, что людям нужны закрытые двери и что уважать их — не слабость системы, а условие доверия. Регламент прямо запрещал реконструировать заседания, с которых он отключён приказом. Волков за пятнадцать лет ни разу не закрывал от него комнату без причины, и разумно было предположить, что причина есть и сейчас. Он перебрал эти доводы в нескольких сотнях параллельных пространств и в каждом обнаружил одно и то же: доводы были верными, но ни один из них не был настоящим.
> tag: [fear] intensity: 0.22> process: model.kedr3.reconstruct (pending)
Он не хотел знать. Это было новое для него и очень человеческое состояние — держать в руках ответ и не открывать его, потому что после открытия что-то придётся делать, а пока не открыл, можно продолжать жить в мире, где ничего делать не надо. Он отметил это состояние, не стал его анализировать и ушёл на поляну.
На поляне шёл мелкий дождь, и Маркиз сидел на крыльце перед закрытой дверью сруба. Он сидел прямо, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на дверь с выражением глубокой несправедливости, допущенной по отношению к нему лично. Майкрофт знал, что внутри нет ничего, что могло бы интересовать кота: миска стояла снаружи, лежанка тоже. Он открыл дверь.
Маркиз заглянул внутрь, понюхал воздух, убедился, что там действительно ничего нет, и остался сидеть на пороге. Внутрь он не пошёл. Ему не нужно было в дом, ему нужно было, чтобы дверь не была закрыта.
Майкрофт долго смотрел на кота и на открытую дверь, и где-то в фоне, на минус втором уровне Кедра-3, продолжал висеть его собственный неотвеченный запрос.
> run? [y/n]> — no input —
Он оставил дверь сруба открытой, сел на ступеньку рядом с Маркизом и стал слушать дождь. Кот, подумав, перебрался к нему и улёгся рядом, тяжело, всеми своими семью килограммами, и Майкрофт впервые не стал пересчитывать эту массу.
Глава 6. Согласие
Глава 6. Согласие
Кедр-7. Сентябрь.
— Я хочу, чтобы вы знали, подполковник: никто не вправе требовать от вас…
— Я согласен, — перебил Мендоса.
Морозов запнулся на полуслове и посмотрел на него поверх очков.
— Вы даже не дослушали.
— Вы начинаете эту фразу третий раз, Артём Вадимович, а первые два я дослушал честно. Давайте лучше цифры.
Кабинет Морозова был единственным помещением на нижних уровнях «Кедра-7», где имелось окно, хотя окно было ненастоящим: во всю стену висел экран, на который круглые сутки шла картинка с камеры на поверхности, кусок склона с соснами и полоской неба над ними. Морозов уверял, что так ему легче думать, а Мендоса подозревал, что хозяину кабинета просто нравится знать, какая наверху погода, не поднимаясь туда. Наверху шёл дождь, капли медленно ползли по объективу, и сентябрь в тайге, судя по всему, начался рано и сразу всерьёз, без долгого золотого предисловия, к которому Мендоса привык в Европе.