— Нет, — сказал директор ФСБ.
— Ничего, — сказал Цветков.
Начальник Генштаба промолчал, и Волков счёл это согласием.
— Хорошо. Кто-нибудь хочет что-то предложить?
Никто не хотел. Цветков смотрел на свои руки и думал о том, что за сорок минут в этой комнате не прозвучало ни одного слова, которое нельзя было бы повторить на суде. Каждый сказал правду, и правда была очевидной, её можно было бы напечатать в любой аналитической записке. Но записки об этом никто не напишет. Это он знал наверняка, как в Пекине знал, кто едет в дальнюю дорогу.
Начальник Генштаба кашлянул.
— Нам бы экспертную оценку, — сказал он. — Хотя бы прикинуть сроки. Сколько у нас будет времени до того, как…
— Не здесь, — сказал Цветков.
— Я имел в виду, что можно было бы поставить задачу…
— Я знаю, что вы имели в виду. Не здесь. И вы знаете почему.
Генерал посмотрел на него, потом на Волкова. Волков рассматривал потолок. Начальник Генштаба снял очки, сложил дужки и положил их перед собой на стол, линзами вверх.
— Знаю, — сказал он.
— Спасибо, товарищи, — сказал Волков и поднялся. — Через неделю соберитесь здесь же по очерёдности. Втроём, меня не будет. Решение примете сами, вы в этом понимаете больше меня. Документ занесёте после.
Он вышел первым, и дверь за ним закрылась мягко, с низким звуком очень тяжёлой двери.
Наверху туман уже разошёлся. Цветков постоял у павильона, пока прогревали двигатель, и смотрел на берёзы. Пилот махнул ему, и он махнул в ответ, не двигаясь с места. Когда-то, в самом начале, ещё до Контакта, его учитель, старый китаист с кафедры, говорил ему, что самое важное в восточных переговорах никогда не произносится, и задача дипломата — не услышать сказанное, а понять, о чём промолчали. Цветков тогда записал это в тетрадь, как записывают афоризмы, которые кажутся глубокими в двадцать лет и банальными в сорок.
В девяносто один он понял, что учитель говорил не о Востоке. Он сел в вертолёт и всю дорогу до Кольцово смотрел вниз, на леса, которые с высоты казались совершенно одинаковыми.
Неделя вышла плотной. Цветков дважды летал в Женеву и один раз в Нью-Дели, где индийский министр три часа говорил с ним о квотах на уран и ни разу не упомянул платформы, хотя оба думали только о них. Американский госсекретарь позвонил в среду и полчаса уточнял формулировку о флаге над смешанным расчётом в Ванденберге. Формулировку согласовали ещё в июле, но госсекретарь хотел, чтобы флаг был поднят до прибытия русских офицеров, а не после, и Цветков согласился, потому что это ничего не стоило.
В пятницу утром он снова спускался в лифте и снова смотрел на табло. На этот раз в глухой комнате пахло бумагой. Начальник Генштаба принёс с собой рулон распечаток и разложил его на столе, придавив углы подстаканниками, а директор ФСБ сидел над тонкой папкой в сером картоне, той же, что и в прошлый раз, или очень похожей. Чайник был горячим. Волкова не было, и его стул у стены кто-то задвинул под стол.
— Начнём? — спросил начальник Генштаба.
— Начинайте.
Генерал поправил очки и наклонился над распечаткой. Это была схема орбит, вычерченная на трёх листах, склеенных встык: двадцать четыре точки в трёх плоскостях, с отметками времени и стрелками, которые Цветкову напоминали расписание поездов на большой узловой станции.
— Сразу оговорюсь, — сказал генерал. — Всё, что вы сейчас увидите, — техника. Политики здесь нет, я её и не касался. Задача простая: по каждой платформе должен уйти выстрел из той позиции, которая видит её лучше других, и в тот момент, когда видит её лучше всего. Позиций у нас одиннадцать. Платформ двадцать четыре. На каждую платформу мы отводим не меньше восьми изделий.
— Почему восемь?
— Это экспертная оценка, — сказал генерал. Он сказал это ровно, не поднимая глаз от схемы, но Цветков заметил, что слово «экспертная» он выбрал заранее. — Активная оборона у них плотная, по Толедо и по данным, которые снял Артём Вадимович, это видно хорошо. Пять изделий она снимает гарантированно, шестое с высокой вероятностью. Восемь дают запас. Расчёты в приложении, их можно не читать.
Цветков кивнул и отметил для себя две вещи. Приложение он всё-таки прочитает. И неделю назад в этой же комнате генерал просил экспертную оценку и услышал «не здесь». Значит, о том, сколько изделий нужно на платформу, спросить было можно, а о том, что будет после, нельзя. Майкрофт посчитал им, как сбить платформы. Как жить дальше, ему посчитать не дали.
— Теперь очерёдность. — Генерал провёл пальцем по первой плоскости. — Первая волна идёт по целям, которые в момент «Ч» находятся над нами или подходят к нашей территории. Это семь платформ, может быть, восемь, в зависимости от того, какой день выберем. По ним у нас лучшее целеуказание. Наши радары и расчёты, которые годами смотрели на эти платформы и знают их, извините, в лицо. Там, где мы уверены, мы бьём первыми и наверняка. Это даёт нам гарантированный результат в первые минуты, а гарантированный результат в первые минуты, Виктор Сергеевич, — это половина войны.
— А остальные?
— Остальные платформы в этот момент находятся над чужими позициями. По ним работают чужие расчёты: Ванденберг, Кваджалейн, Диего-Гарсия, Хайнань, Куру, Алкантара, морской старт Лафайеттов. Каждый бьёт по своей. Целеуказание по ним хуже, потому что мы видим их хуже. Но расчёты там подготовлены и изделия наши.
— Смешанные расчёты, — сказал Цветков.
— Смешанные, — подтвердил директор ФСБ. — Это как раз моя часть.
Начальник Генштаба кивнул ему, уступая слово, но директор ФСБ жестом показал, чтобы генерал договорил.
— Теперь о том, чего у нас нет, — сказал генерал. — Второй волны не будет. Восемь на платформу — это всё, что заводы успели сделать к октябрю, до последнего изделия. Резерва нет ни на складе, ни на позициях. Всё уходит в первом залпе.
— А если позиция откажет?
— Тогда платформа над её сектором уйдёт на следующий виток целой. Добивать её будет нечем. — Генерал снял очки и посмотрел на них, хотя смотреть было не на что. — По нашим позициям я спокоен. По чужим сказать того же не могу. Расчёты там хорошие, но это не мои люди.
— Девяносто три минуты, — сказал Цветков.
— До следующего прохода над тем же районом больше, но в целом да. Девяносто три минуты, а потом каждые девяносто три минуты, пока у неё не кончится то, чем она стреляет. Поэтому для чужих позиций есть отдельная страховка. — Он кивнул на серую папку. — Это уже не ко мне.
Цветков посмотрел на схему. Стрелки от российских позиций шли густо, плотным пучком, от нескольких точек, которые он узнал бы и без подписей. От остальных позиций стрелки были тоньше и шли по одной, каждая к своей платформе, и за каждой на краю листа стояли время прохода и номер цели. Ничего лишнего в этом не было.
— Это разумно, — сказал он. — Я бы не смог возразить, даже если бы захотел.
— Вы и не должны хотеть, — сказал генерал без улыбки. — Это стандартная схема. Так учат на третьем курсе академии: сначала бей то, в чём уверен.
Директор ФСБ открыл серую папку.
— Моя часть, — сказал он. — Резервная активация на чужих позициях. Основной контур там двойной: ключ у нашего офицера и ключ у их офицера, флаг их. Это мы согласовали, Виктор Сергеевич, вашими стараниями. Но любой двойной контур может отказать. Связь, питание, человеческий фактор, саботаж с их стороны, мы ведь не можем его исключить. На этот случай есть резервный протокол, по которому изделие может быть активировано одним нашим офицером, без второго ключа.
— Американцы об этом знают?
— Знают, что протокол существует. Не знают, у кого он.
— А у кого он?
Директор ФСБ положил ладонь на папку.
— У офицеров, которых мы подбирали отдельно. По каждой позиции один человек, на некоторых двое. Список в закрытом приложении. Подбирали долго, с весны. Проверены так, как мы давно никого не проверяли.
— По каким критериям?